Предисловие

В конце сентября 2001 г. в Нью-Йорке праздновали 50-летие НИИСЛа – Одесского Научно-исследовательского института специальных способов литья. Это событие было подробно освещено в «Одесском Листке». Институт вырос из лаборатории жидкой прокатки чугуна, организованной талантливым и настойчивым инженером-самоучкой Е.Г.Николаенко при Одесском заводе сельскохозяйственных машин (ЗОР). Быстро развивающуюся лабораторию в 1951 г. преобразовали в самостоятельную организацию – Центральное конструкторско-технологическое бюро (ЦКТБ), а в 1969 г. ЦКТБ было реорганизовано в институт.
В США и Канаде живут более 60-ти бывших сотрудников института, пятеро из них – в Лос-Анджелесе. За два месяца до юбилея мне позвонил из Нью-Йорка душа и мотор юбилейной затеи В.С. Серебро, пригласил приехать на праздник и попросил написать что-нибудь развлекательное.
Приехать я не мог, но дал волю своей памяти, и она выпустила на свободу одно за другим лица и события, навсегда, казалось бы, затворенные в клетках мозга. Они пытались разбежаться, но я их поймал и снова заточил, на этот раз – в сборничек воспоминаний. Не присутствуя лично на празднике, я отозвался самодельной книжечкой «Воспоминания о НИИСЛе. Миниочерки с забавными эпизодами», а также эпиграммами на бывших сотрудников и другими дурками. Я послал в Нью-Йорк 40 экземпляров «Воспоминаний», а потом, по просьбам ниисловцев из разных стран, разослал еще почти столько же. За годы, прошедшие после юбилея, я получил ряд трогательных писем от героев «Воспоминаний» и взял на себя смелость использовать выдержки из некоторых писем, не спросив разрешения авторов. Грех, конечно, но я надеюсь на прощение моих старых товарищей и друзей по работе.
Перед моим отъездом в Америку Илья и Гала Каневские, впоследствии эмигрировавшие в Германию, взяли на память все, что сохранилось из моих стихов, листов 30-40. Приступив к «Воспоминаниям», я попросил их вернуть стихи, но Каневские были убеждены в том, что я ошибаюсь, ничего они у меня не брали. Сохранив за собой дачу в Одессе, Каневские решили ее перестроить. Разбирая старые завалы, они нашли часть листов со стихами, сказали об этом Л.Е. Щиголю, а он снял копии и передал мне в конце 2002 г. Так у меня появился «документальный материал», которым я дополнил «Воспоминания о НИИСЛе».
Как написал в своем письме Б.А. Британов, «очень жаль, что судьба сложилась так, что нет возможности собраться вместе». Только память, разбуженная внешним толчком, предоставляет такую возможность, чтобы вместе – живущим и ушедшим. Но память избирательна и многих оставляет за дверями воздушного замка виртуальной встречи. Вот это и есть невозвратимая потеря. Я напрягаю память, выдавливая из нее, как из пустой бутылки последние сорок капель, но они – последние… И тогда наступает пустота, полная и обидная; я называю ее «жизнь без них», уже не знаю, без кого. Яркий сон со множеством лиц и событий, напрочь забываемый в момент пробуждения. Остается лишь знание, что сон был.

«Ветерок» в голове

Николай Иосифович Зинкевич, блестящий конструктор, работал начальником одного из конструкторских отделов. Любил выпить, после работы заходил с приятелями из НИИСЛа Володей Чердынцевым, Володей Шевченко, Игорем Клементьевым, Изей Вайнером в кафе «Ветерок», недалеко от института, в одной троллейбусной остановке, пропустить «норму»: два раза по пятьдесят, одна конфетка на закусь. А разговоров говорилось столько, что хватило бы для принятия бутылки на двоих. В предпраздничные («короткие») дни, случалось, ходили «по кругу»: «Рюмочная» на Тираспольской (парочка рюмок водки под символичную закуску), «У Леонида» на Преображенской (по стакану сухого и крепленого молдавского вина без закуски), «У бабы Ути», в подвале возле оперного театра (если везло – шашлык, но чаще – люля-кебаб под купленную по дороге бутылку). Савва Бураков, замдиректора по научной работе, не упускал случая сказать: «У тебя, Коля, ветерок в голове».
Будучи ленинградцем и человеком сугубо русским, Коля объяснял свое еврейское отчество тем, что в деревне, где родился его отец, местный поп нарекал новорожденных мальчиков одним из трех библейских имен: Абрам, Исаак, Иосиф. «Так что все мы Абрамовичи, Исааковичи и Иосифовичи», - с улыбкой вразумлял Коля в курилке Григория Абрамовича Яровинского и Семена Исааковича Сорокотяжа. Ему нравилось в Одессе. Он быстро привык к смешению племен, специфическому говору, одессизмам, своеобразному юмору. Не обладая музыкальным слухом, любил напевать одесские песенки Константина Беляева, бессовестно перевирая мелодию.
Вот упал метеорит,
а под ним еврей лежит.
Прямо сущая напасть –
камню некуда упасть.
Евреи, евреи,
кругом одни евреи.
В 1976 г. мы праздновали 25-летие НИИСЛа в ресторане на улице Розы Люксембург, на углу с Проспектом Мира, на втором этаже. Было много тостов, шуток и веселой самодеятельности. Мы с Долей Ясским и Юрой Краснянским придумали танцевальный номер для наших кандидатов наук с надписями на спинах «секстет» – намек на то, что их, кандидатов, шесть. Они произносили речевки, двигаясь справа налево и наоборот, поднимая ноги почти как в канкане. Во время репетиций один из шести, Женя Гетьман, был в командировке, вернулся в день празднования. Он присоединился к коллегам, ему дали авоську с батоном докторской (намек!) колбасы, и он пытался делать все в ногу с остальными, но получалось невпопад, сетка с колбасой болталась – сплошная клоунада, непосредственная и смешная. Это, пожалуй, был единственный случай, когда Женя хотел ассоциироваться с Ясским, Рывкисом, Серебро, кодлой жид…, простите, кандидатов наук.
Вспоминаю с улыбкой, как библиотекарь Валя Загоруйченко, невысокая и стройная, в паре со своей подругой, переводчицей Валей Грачевой, высокой и нескладной, пела частушки с использованием технических терминов, относящихся к разработкам института, такого, примерно, содержания:
Не хочу менять, хоть вой,
я домашнюю готовку
на всю эту облицовку,
кокиль-шмокиль. Боже мой,
не хочу в командировку.
Мама, я хочу домой.
Коля Зинкевич, как всегда в таких случаях, основательно выпил и к десерту и пребывал в полуотсутствующем состоянии. Официантка готовила стол. Колю вместе со стулом отодвинули, чтоб ей удобней было убирать лишнее и менять сервировку. Когда, нагнувшись над скатертью, официантка оказалась между столом и Колей, он неожиданно ожил, протянул руку и, поглаживая ее выразительные ягодицы, промычал: «Приятная жопка». «Не балуй», - отозвалась привычная официантка и не оборачиваясь слегка ударила Колю по руке, после чего он вернулся в прежнее счастливое состояние.
Коля Зинкевич любил женщин, но выпивку больше.

Литейная контора

В 1962 г. я вернулся в Одессу из Караганды, где работал в течение 4-х лет после окончания института. Пытаясь устроиться на работу, я пришел к Жоре Ильяшенко, тогда начальнику конструкторского отдела в СКБ-3. Жора говорил со мной мягко, с улыбкой и предложил мне работать старшим техником, 80 рублей в месяц. Я ужасно оскорбился: меня, только что оставившего должность главного инженера завода, – и в старшие техники!
Благодаря случаю я оказался в ЦКТБ, где много лет спустя опять встретился с Жорой Ильяшенко. Надо сказать, время от времени в ЦКТБ, потом НИИСЛ, попадали и оседали там, чаще всего временно, бывшие сотрудники СКБ-3, как правило, опытные инженеры-станочники. Всем им было свойственно умение проектировать хитрые механизмы и полное непонимание и неприятие, по крайней мере, первые полгода в НИИСЛе, специфических особенностей литейного цеха: высокая температура, запыленность, брызги жидкого металла, плохое обслуживание – то, что принято было называть тяжелыми условиями эксплуатации. Они долго и с трудом привыкали к незнакомым требованиям, раздраженно реагировали на замечания и совершенно не воспринимали критику – еще бы, ведь они пришли из элитного конструкторского бюро в какую-то литейную контору!
Я вспоминаю Тевье Вольфовича Айзенштейна, асса конструкторского ремесла. Он категорически ни с кем не хотел говорить – вот как я сделал, так и ешьте! Тевье делал исключение только для меня, потому что, как выяснилось, дядя моей жены Илья Срыбник и Тевье молодыми людьми вместе слесарничали на заводе имени 16-го партсъезда. С ностальгическими нотками он меня расспрашивал о семье, братьях и сестрах Срыбник, а заодно уже и показывал свою разработку и даже интересовался моим мнением о ней.
Деликатный и уравновешенный Николай Ильич Смирнов, в отделе которого мы оба работали, всегда пытался сглаживать резкость и неуживчивость Айзенштейна, ценя его высокий профессионализм. Видимо, в отношении Смирнова к Айзенштейну сказывалась и цеховая лояльность – Николай Ильич и сам был профессионалом экстра-класса, специалистом по промышленным печам и печному оборудованию, много лет проработавшим в Московском институте «Теплопроект». Всего двумя годами раньше он принял приглашение начальника ЦКТБ Е.Г. Николаенко и переехал в Одессу. На институтских вечерах и вечеринках он пел романсы мягким маленьким тенорком, аккомпанируя себе на пианино. Приобретающую популярность Аллу Пугачеву не воспринимал. Цитируя строчки из песенки о влюбленном короле «…но эта песня не о том, а о любви» (Пугачева подчеркнуто произносила «а а любви»), он говорил: «Что это за а-а? Ее что, тянет «а-а»? Действительно, поет не о том». В 1977 году Смирнову исполнилось 70, а он, подтянутый и бодрый, все еще работал конструктором, «за доской». В институте тепло отметили его юбилей. Я написал длинное поздравительное стихотворение, которое заканчивалось строчками:
И пожелать хотел бы лично я,
чтоб он отметил за доской своей
и мой, такой же точно, юбилей.
С тех пор прошло почти 30 лет, и мое пожелание не исполнилось ни в отношении него, ни в отношении меня: я вышел на пенсию, не достигнув своего 70-летия.
А поздравление, естественно, было наполнено бодростью и оптимизмом:
Года, дела – все преломляет призма
документального бюрократизма.
В наш век бумаг, когда не внешний вид
о возрасте мужчины говорит,
когда не ум, не бодрость и не живость,
а документа правильная лживость,
не сила духа и не крепость мышц,
а просто серенькая справка-мышь, -
приходится, грустя и сожалея,
сидеть вот здесь, на этом юбилее.
Неправда это, я не верю, нет,
что юбиляру семь десятков лет.
Когда б сказали честно: сорок девять,
еще бы как-то можно было верить.
Как и Тевье Айзенштейн, инженер-электрик Леня Думай ненадолго задержался в ЦКТБ, два-три, может быть, четыре года. Леня работал в отделе, которым руководил уравновешенный и благожелательный маг электричества Валя Непомнящий, рядом с Эриком Ивановым, Даней Ажгиреем, Володей Чердынцевым, и, конечно, выглядел среди них белой вороной. Он был убежденным холостяком, странноватым, но веселым человеком. Он говорил, вернувшись из столовой после обеда: «Сегодня я поместил внизу желудка борщ, сверху уложил шницель с макаронами и залил все это киселем».
Один только Виля Лавентман, пройдя, как и все, неизбежную и болезненную адаптацию, прочно осел в НИИСЛе и стал одним из ведущих специалистов. Впрочем, были еще два перебежчика из СКБ-3, которые укрепились в НИИСЛе навсегда: Боря Британов и Жора Янкевич. Борю знала чуть ли не вся Одесса. Известный альпинист, мастер спорта, совершивший серьезные восхождения в Союзе и за рубежом, он выделялся высоким ростом, неотразимой мужской красотой, ходил, чуть сутулясь, мягко, пластично, как кошка, обладал капитанскими манерами и пользовался неизменным успехом у женщин. Он приятельствовал с главным конструктором Саввой Бураковым, который и пристроил его руководителем группы нормализации и стандартизации. Боря был неважным работником, дело знал весьма поверхностно, но свою профессиональную недостаточность компенсировал общительностью и приветливостью, за которой, впрочем, скрывалось умение повернуть дело так, что собеседник выглядел разоблаченным хитрецом, ищущим своей пользы. Он любил выпить, и поскольку жена Люба, тоже спортсменка, мастер спорта по гандболу, держала его в ежовых рукавицах, не упускал случая оказаться вне ее поля зрения – вечеринка ли это в институте или проводы отправляющегося в эмиграцию.
В работе Боря опирался на Жору Янкевича, как на прочный, надежный фундамент. Жора сразу же проявил себя глубоким знатоком дела, гибким и во многом компромиссным судьей чертежей, представленных на нормализационный контроль. Плотный здоровяк с круглым открытым лицом, он быстро снискал уважение в коллективе, и через относительно короткое время после перехода в ЦКТБ его сделали председателем месткома профсоюза. А Боря Британов бездельничал, рассуждал о чужой пользе, коллекционировал значки, собирал макулатуру (все сотрудники конструкторских отделов сносили ему старые отчеты по разработанным темам), выпивал, но неизменно оставался руководителем группы, а потом начальником отдела стандартизации.
В памятном для меня 1978-ом году (в декабре меня уволили из института в связи с подачей в ОВИР заявления о выезде на ПМЖ в Израиль) отмечали 50-летие Бори Британова. Среди подарков был набор из пяти мерных стаканов, разных по высоте, с этикетками-именами на них: Борька (самый маленький), Боря, Борис, Борис Архипович и тов. Британов (самый большой). Набор символизировал эволюцию Бориной любви к застолью. В стихах, написанных к юбилею, набор стаканов обыгрывался так:
Всмотритесь в стройную и без изъянов
последовательность имен-стаканов –
и точная, как эталоны, тара
покажет рост успехов юбиляра.
Мы пьем сегодня из стаканов этих
за молодость пятидесятилетних!
Стихотворное поздравление, преподнесенное юбиляру в виде длинного свитка, зачитывал Фред (Альфред) Гарбер, фотограф высочайшего класса, участник и призер международных выставок; он заведовал в институте практически личной фотолабораторией. Фред уважал преферанс; иногда, в рабочее время, Юра Краснянский и я расписывали с ним «пульку» в задней комнатушке лаборатории под надежной охраной его помощника Миши Сотникова. Несомненно, об этом знали, но никто ни разу нас не выдал. Как и Боря, Фред любил горы, был мастером спорта по туризму. Высокий, поджарый, он и внешне напоминал Борю, даже сутулился так же, но характером обладал резким и безапелляционным. Фред нелепо погиб в горах. Рассказывали: он, стоя спиной к обрыву, фотографировал группу, которую вел по маршруту в качестве инструктора. В поисках хорошего ракурса он, как и все фотографы, делал суетливые шажки в разных направлениях. Несколько шажков назад – и он упал в пропасть…
А тогда, на празднике, мы выражали свое восхищение альпинистами и зависть к ним:
… до войны пацанчик Боря
исправно, как и мы, купался в море,
ловил бычков, ел летом помидоры,
потом, вдруг, бац! – и удалился в горы.
…Не скалолазы мы, не альпинисты
и даже, между прочим, не туристы.
И в том нам не дано увидеть прока,
что палку называют альпенштоком.
И мы не поднимались на вершины,
и не пришлось нам слышать шум лавины.
Мы на ветру не разжигали примус,
«чтоб он горел!» - мечтать не приходилось.
Не испытали головокруженья
от чувства высоты, от разреженья.
Под горным солнцем мы не загорали,
в мешках пуховых – не пришлось – не спали.
Не ожидали целый год сезона
в мечтах о лагерях, карнизах, склонах.
В одной с друзьями не ходили связке,
ну, словом, мы – мы не из этой сказки.
Для Фреда Гарбера эта сказка обернулась трагической былью…
Уже отпраздновав свое 75-летие, Боря написал мне письмо, в котором вспоминал свой 50-летний юбилей с теплом и благодарностью к выдумщикам-сослуживцам…
Георгий Александрович Ильяшенко попал в НИИСЛ в силу суровой необходимости. К этому времени он растерял былую квалификацию и авторитет из-за неумеренной выпивки, его фактически выставили из СКБ-3. Слава Снежной, директор НИИСЛа, принял его на рядовую должность и определил в сектор, где я был начальником. Я спросил Жору: «Георгий Александрович, вы помните, как предложили мне работу старшим техником в своем отделе?» Но Жора вспомнить не мог или не хотел…