Я одессит

Меня Одесса памятью питает,
хотя я ей уже не пригожусь.
Я – одессит, и каждый это знает,
я – одессит и этим я горжусь.
Пусть говорят: в Одессе грубияны,
я не согласен, но признать готов:
у нас язык почти что иностранный,
всегда найдется пара теплых слов.
У нас в Одессе – это вам не где-то,
не что-нибудь, не просто так у нас.
И хоть Одесса сотни раз воспета,
а все еще хватает звучных фраз.
Мы развезли ее по белу свету,
куда ни глянь – повсюду одессит.
Кто, как не он, всю целиком планету
и каждый континент развеселит.
Смешным рассказом, крепким анекдотом
и острым словом бьет он наповал.
Как будто шуткой, словно апперкотом
внезапно, точно, резко приласкал.
Мы никого не трогаем без дела,
так научила нас Одесса-мать,
но если ваша жизнь не надоела,
не надо и Одессу задирать.
Ну* кто еще свой город обожает,
как мы, и так его боготворит?
В других местах такого не бывает,
такое может только одессит.
Живем мы врозь, но, верите ли чуду,
наш город в нас, и мы навечно с ним.
Я – одессит – и был, и есть, и буду,
я – одессит – на зависть остальным.

***
Я уходил и снова возвращался –
себя своей Одессой утешать.
Не понимал и не ценил я счастья
ее пьянящим воздухом дышать.
Казалось, надышаться невозможно,
и легких ограниченный объем
переполнял я так неосторожно,
так жадно в милом городе моем!
Но я ушел однажды безвозвратно
на зов чужой земли, за океан,
и в ней осел, мне нет пути обратно,
и в ней дышу, да не бываю пьян.
Смиренно я плачу за прегрешенье:
свой прежний мир теряя, но любя,
я испытал досаду отчужденья
и горечь отлученья от себя.
Мне недоступен даже краткий роздых,
не завершить мне цикл нулевой:
я, уходя, вдохнул одесский воздух
и до сих пор не выдохнул его.

Sunset**

На счетчик намотав немало миль,
изъезженных за много зим и лет,
немолодой, как я, автомобиль
везет меня по улице Sunset.
Еще одна подарена весна,
как в лотерее выигранный приз.
«Пять семьдесят» – веселая волна,
метелки-пальмы тонким древком вниз.
Ворчанье шин, навязчивость полос
разметки перекрестков и дорог…
Я приспособился, прижился, врос,
почти забыл отеческий порог.
Почти… Упрямый внутренний магнит
притягивает к Западу Восток,
тускнея, память бережно хранит
мелеющей реки родник-исток.
Я упиваюсь ключевой водой,
живительной, бодрящей – до сих пор…
Мой мир – закат, усталый и седой,
закрасил желтым светом светофор.

**Sunset – закат (англ.)

Блюз

Алле

Подчеркивая верность постоянству,
постукивает время на часах.
Растекся блюз по темному пространству,
таящемуся в четырех стенах.
Компактный диск, невидимо звучащий
за голубой светящейся строкой,
струит печаль – мотив такой щемящий,
изысканно волнующий такой.
Застрявшую слезу освобождает
и божеству поет осанну, и
поток воспоминаний порождает
нахлынувшей волной «О, Сан-Луи».
«О, Сан-Луи!» Я помню этот вечер –
прицельным взглядом озорно стрельнув,
ты положила руки мне на плечи,
невинно и доверчиво прильнув.
«О, Сан-Луи!» Из хриплой радиолы
сочился мягкий, задушевный бас,
от лиц струились светом ореолы,
сливаясь, обволакивали нас.
«О, Сан-Луи!» Остались только двое
на всей Земле и этот чудный блюз,
скрепивший между мною и тобою
под нежный звук родившийся союз.
«О, Сан-Луи!» Со мной свершилось чудо:
забытый блюз все явственней, сильней,
пронзительней звучит во мне оттуда,
из незабвенной юности моей…

Ночь со сверчком

Давно уже завершилась страда
и в поле пророс бурьян.
А время течет куда-то туда,
где времени океан.
Там столько его – и тем и другим
хватит на все времена.
Всем вместе – гигантский поток, Гольфстрим,
каждому – струйка одна.
Бежит и мое, журчит ручейком
от рек больших в стороне…
Помнится-чудится ночь со сверчком
в безвременной тишине.
Точно во мне застывающий звук,
не сзади, не впереди.
Прикосновенье неопытных рук
к пуговице на груди.
Внутренним светом наполненный взгляд
сосредоточенных глаз…
Время мое устремилось назад,
ему Гольфстрим не указ.
И нарушает извечную связь
«раньше», «теперь» и «потом».
И возвращается, не торопясь,
в тихую ночь со сверчком.

***
В этой жизни, почти что краденой,
без обид и претензий к Родине,
охлаждаются мыслей кратеры,
уступает строптивость кротости.
Замирают ячейкой крошечной
под затихнувших ульев крышами,
укрываясь надеждой крошеной,
тем, что было когда-то крыльями.
Застывают раздумий лавами,
пылью ветреных лет усыпаны,
и не важно уже быть правыми,
счастье – если вообще услышаны.
Радость – если хотя б замечены,
не залаяны, не затявканы,
и как будто язвы залечены,
и как будто раны затянуты.
И как будто душа покоится
в обеспеченной, сытой старости,
не помянет и не поклонится.
Впрочем, может, с нее и станется.

***
В пресном море описок,
в тесном мире ошибок
путь идущих не близок,
зов пришедших не шибок.
В скучном мире молчанья,
в скудной мере моленья
не запить до мычанья,
не упасть на колени.
Пусть извне чуждый мелос,
а внутри истомилось –
не забыть, что умелось,
не сдаваться на милость.
Не вымарывать черным,
не замазывать белым,
не поддаться ученым
безответственно смелым.
Оставаться бесстрастным,
нестандартным и странным
в этом мире неясном,
в этом море туманном.

***
Вы чувствуете, что вращаетесь?
Вот видите! И я не чувствую.
Никто не чувствует вращения,
а крутит все, а крутит всех.
Вы знаете, но не смущаетесь,
а я уверенность хочу свою
отдать на строгий суд сомнения,
хотя сомнение и грех.
Как ослабело притяжение,
с вращеньем воедино слитое!
Ни удалиться, ни приблизиться,
но вдруг нажмут на тормоза –
и в просветленье замедления
внезапно открывает скрытая,
в душе таящаяся ризница
в знакомых ризах образа.
А я, закрученный-заверченный,
от них на близком расстоянии,
смотрю до соприкосновения
блестящих увлажненных глаз,
и молча, ими незамеченный,
в незримом самоистязании
молюсь на силу притяжения,
объединяющую нас.