1 сентября 1953 г. мы впервые встретились в большой аудитории мехфака Одесского политеха. Экзаменационная страда была уже позади, и впервые все собрались вместе. Большинство были юными вчерашними школьниками: одни зажатыми, стесненными непривычной обстановкой, другие чересчур веселыми, оживленными. Но всех объединяло радостное настроение: мы вступали в новую жизнь.

Мое внимание привлек худощавый доброжелательный мальчик с вьющимися каштановыми волосами. Я не случайно назвал его мальчиком – он действительно выглядел очень юным. Держался спокойно, уверенно. Представлялся он так: «Леонид, но вообще-то все зовут меня Лека». После этого к нему иначе не обращались.

С первых дней занятий мы сидели рядом, потом разговорились. Оказалось, что наши школы расположены недалеко одна от другой, нашлись общие знакомые. Потом выяснилось, что наши родители давно знакомы: отцы были инженерами, руководителями еще в довоенной Одессе. Постепенно завязались дружеские отношения, не прекращавшиеся все институтские годы.

Мы стали бывать друг у друга дома, почему-то чаще – у Леки. Вместе готовились к семинарам, практическим занятиям. Но вскоре учебная тематика наших общений постепенно стала заменяться более живой и интересной.

Как правило, после работы заходил отец Леки Яков Моисеевич, интересовался прошедшим днем, шутил, что-то рассказывал, взъерошивал Лекины волосы и уходил, как мне казалось, в другую комнату. Только через несколько месяцев Лека рассказал мне, что у отца много лет другая семья, он живет в другом районе города, но ежедневно навещает Леку и своих родителей, живших в одной квартире с внуком. Яков Моисеевич Розенталь стал для меня примером человека, который после ухода из семьи остался настоящим, полноценным отцом, сохранившим доверие сына и большую близость с ним. Постоянное общение Леки с отцом было разносторонним, интересным и полезным для обоих. Не думаю, что оно было бы более близким, если бы они жили вместе.

Лека и я привыкли еще в школе (которую мы оба окончили с медалями) серьезно относиться к занятиям. Мы быстро и сравнительно легко «схватывали» учебный материал. Но основные наши с Лекой интересы находились далеко за пределами учебных проблем. Мы любили живое общение, которое занимало все наше свободное время.

Я с удовольствием редактировал факультетскую стенгазету «Механик», писал в ней критические материалы, а в соавторстве с моим самым близким в жизни другом Женей Марголиным – фельетоны. Женя впоследствии стал известным профессиональным журналистом и киносценаристом, лауреатом Государственной премии СССР. В газете сотрудничали мой институтский друг Витя Денисенко, прекрасный художник и карикатурист Юра Ташман и другие способные и увлеченные этим делом ребята. Газета вызывала живой интерес, у каждого свежего номера всегда толпились студенты.

А Леку влекла к себе сцена. Еще в школьные годы он увлекался парным конферансом со своим одноклассником Давидом Макаревским – впоследствии известным «кавеэнщиком», актером студенческого театра «Парнас-2», а через много лет – театра «Ришелье». Они исполняли куплеты, музыкальные фельетоны, вели программу концертов. Когда Лека и Давид стали студентами, их популярность вышла за рамки родной школы. Они выступали не только в «своих» институтах – политехе и холодильном – но и вели городские слеты, конкурсы, концерты, вечера и пользовались большим успехом. Обязанности конферансье часто предполагали его участие в организации программы, которую он ведет. Поэтому Лека как-то естественно начал заниматься тем, что принято было называть культработой (как мы небезопасно уточняли: не от слова «культ», а от слова «культура»).

К четвертому курсу наша с Лекой общественная деятельность вышла за рамки факультета. Комитет комсомола института получил тогда права райкома, так как на учете в нем было более четырех тысяч комсомольцев. Леку и меня избрали в состав бюро этого комитета. Ему поручили руководить культмассовым сектором, а мне – оргработой, избрав впоследствии заместителем секретаря комитета. Секретарем (как говорили тогда – «освобожденным», т.е. получавшим зарплату) был преподаватель теплофака Анатолий Лиференко – взрослый серьезный человек, имевший к тому времени жену, сына, комнату в общежитии. А мы, мальчишки, иногда позволяли себе с ним спорить.

Один из примеров – нашумевшая в городе кампания «борьбы с импрессионизмом». В актовом зале нашего института состоялся диспут, на котором был прочитан доклад о современном изобразительном искусстве, подготовленный группой студентов электрофака Е. Голубовским (одним из теперешних старейшин одесских журналистов), Ю. Златкисом, М. Винер, И. Юзефпольским и некоторыми другими. Каким-то образом о диспуте узнали за пределами института, и в зале, кроме наших, были студенты университета, консерватории, художественного училища, работники музеев.

Присутствовавшие слушали о малоизвестных направлениях в живописи – импрессионизме, кубизме, абстракционизме и др. – с огромным интересом. Немногочисленные репродукции картин, которые в зале «пустили по рукам», большинство рассматривали впервые. Это стало событием в культурной жизни института, о нем говорили в городе.

Все было бы прекрасно, если бы через несколько дней после диспута в одной из одесских газет не появилась статья работника музея западного и восточного искусства, в которой диспут был подвергнут разгромной критике как «пропагандирующий среди студентов мелкобуржуазную идеологию». Статья попалась на глаза какому-то партийному чиновнику, который вставил этот факт в отчетный доклад первого секретаря обкома партии как пример слабой идеологической работы среди студентов. Оттуда это попало в передовицу «Правды Украины».

Что тут началось! В наш комитет пришел секретарь горкома комсомола В. Бондарчук, собрал бюро и сказал, что «есть мнение» организовать повторный диспут, на котором дать оценку прошлому диспуту как идеологически вредному. Я и Лека пытались возражать, нас от организации этого мероприятия отстранили, но все равно я вспоминаю об этом с чувством стыда. Выступали заранее подготовленные ораторы: передовой токарь завода, сотрудник картинной галереи, преподаватель кафедры марксизма-ленинизма, несколько специально отобранных студентов. Они «с партийных позиций», забыв о сути и цели доклада, клеймили подготовивших диспут ребят, называли их отщепенцами, с которыми советским студентам не по пути. Организаторы рассчитывали на единодушное одобрение этих выступлений, но им это не удалось. На трибуну без разрешения председательствовавшего выходили разные люди – и специалисты по искусству, и простые студенты, которые поддерживали ребят. Шум, крики. Страсти накалились. Женя Марголин потом написал шутливое четверостишие:

Диспут шел. В грудь и в лицо
Друг друга ораторы тыкали,
Но какое тут может быть Пикассо,
Когда мы чуть в окно не выпали.

Действительно, зал был настолько полон, что многие стояли в проходах и даже на подоконниках.

Диспут был сорван. Потом у авторов доклада были большие неприятности. От исключения из института их спасло только то, что все они хорошо учились (отчислили только И. Юзефпольского, у которого некстати был обнаружен один «хвост»). Интересно, что помог выйти из этой непростой ситуации Илья Эренбург, к которому ребятам удалось попасть на короткую аудиенцию в Москве, но это уже совсем другая история.

А Леку все больше привлекала сцена, и выступления только в качестве конферансье его уже не удовлетворяли. В институте было два сценических коллектива достаточно высокого уровня. Один из них – драматический, которым руководил Иосиф Львович Беркович.

Бывший актер Украинского театра, а потом – режиссер и зав. труппой театра Советской Армии, в котором он до переезда этого театра во Львов поставил несколько спектаклей, Иосиф Львович всегда параллельно работал с самодеятельными коллективами. Поставленные им во Дворце им. Леси Украинки, Доме офицеров, Доме медработников, холодильном институте спектакли «Машенька» по пьесе Афиногенова, водевиль «Лев Гурыч Синичкин» по А. Бонди, комедия А. Галича «Вас вызывает Таймыр», «Таня» по пьесе Арбузова и ряд других пользовались большим успехом и популярностью.

Самодеятельные артисты в Берковиче, как говорится, «души не чаяли». Очень тепло и интересно рассказал об этом человеке – своем учителе и друге – Давид Макаревский в воспоминаниях «Книга про нас» и «Книга про мое». Позволю себе привести несколько его строк: «Он покорил меня сразу. Не строил из себя большого мастера. Он был товарищем, старшим, более опытным, но не больше того… Говорил: «Я хороший режиссер. Если я вижу, что у человека получается, я ему не мешаю. Вот если нет, тогда надо вмешиваться». И еще одна, на мой взгляд, замечательная фраза: «…Он приходит тебе на помощь в трудную минуту и искренне любит тебя, не требуя ничего взамен».

К этому режиссеру и человеку и пришел Лека. Небольшой опыт участия в школьном драмкружке у него уже был, но уровень институтского драм. коллектива оказался несоизмеримо более высоким. Впоследствии коллектив получил звание «народный театр»; это было достаточно почетно и говорило о многом.

В спектакле по пьесе В. Розова «В добрый час!» Лека начал репетировать роль центрального персонажа Андрея. На первый взгляд, – это милый бездельник, «вздорный, взбалмошный, избалованный мальчишка, грубиян и скептик» (В. Розов), не знающий, чего он хочет в жизни, как найти в ней то свое единственное место, в котором «… все твои способности наружу выходят». Леке нужно было показать, что за внешними чертами фрондера и благодушного лодыря скрывается добрый, честный, душевно богатый человек. Эта задача достаточно трудна даже для профессионального актера, а для неопытного технаря-третьекурсника без специальной подготовки – тем более.

Надо сказать, что справился он с этим блестяще, хотя вживался в роль тяжело и болезненно. Лекина мама Зинаида Михайловна, известный адвокат и умная женщина, не могла понять, что произошло с ее воспитанным, вежливым и любящим сыночком. Он начал грубить ей («ты свои фокусы брось», «ладно, не пугай, еще чего», «есть что-нибудь вкусное – давай тащи побыстрее»). Обеспокоенная мама не знала, что это – слова Андрея, обращенные в пьесе к его матери, и Лека «входит в образ», проверяя себя на самом близком человеке. Только на премьере спектакля Зинаида Михайловна, услышав знакомые выражения, все поняла и растрогалась.

Спектакль был принят замечательно, о нем много говорили не только в нашем институте, но и в городе. Лека сразу стал одним из самых популярных в студенческой среде, и прежняя симпатия к нему увеличилась многократно.

Продолжая выступать, Лека много времени уделял культработе. В институте работали разные коллективы художественной самодеятельности, которые готовили свои программы. Конечно, эти коллективы и их традиции формировались в течение многих лет, но в организации этой очень интересной стороны нашей студенческой жизни в 1956-1957 учебном году очень большую организационную роль сыграл Лека.

Хоровой коллектив имел, как и драматический, звание народного. Руководила им замечательный хормейстер и очаровательная женщина Татьяна Азарьевна Кагель. В этом четырехголосном хоре пело 50-60 участников. Как и полагается при многоголосии, каждая из 4-х групп голосов вела свою партию. Такая полифония создавала прекрасное и мощное впечатление.

Читатель, вероятно, уже понял, что автор неравнодушен к этому коллективу. Действительно, я три года был его участником и до сих пор не забыл ощущение восторга от мощного, чистого и прекрасного звучания. Диапазон произведений, исполнявшихся хором, был широк и разнообразен: от оригинальных хоровых до специально аранжированных для многоголосия. До сих пор звучит в памяти исполнявшаяся а капелла (т.е. без инструментального аккомпанемента) «Колыбельная» Моцарта. В ней великолепным сопрано солировала Тая Мороз – впоследствии солистка Одесской оперы, заслуженная артистка Украины, которой уже, увы, нет с нами.

Ведущим в группе басов был Гена Исаханов, обладатель прекрасного «бархатного» баритонального баса и отличного музыкального слуха, выручавшего нас неоднократно, когда мы не совсем точно попадали в тональность. Смуглый крепыш с крупными мужественными чертами лица, он как бы олицетворял уверенность и силу. Говорили, что через несколько лет после окончания института он оставил инженерную деятельность и стал солистом Ленинградской филармонии.

Прекрасный лирический тенор был у Толи Вулихмана. Высокий красавец с вьющимися волосами, он был кумиром девушек всех факультетов. Вспоминаю первомайский вечер, на котором Толю не отпускали со сцены до тех пор, пока он не показал рукой на горло – мол, больше не могу. Это был его последний концерт, так как в июне он оканчивал институт. Как дальше сложилась его судьба вокалиста, не знаю.

В хоре пели не только обладатели очень хороших голосов и слуха. Много десятков людей с обычными музыкальными способностями, прошедшие школу нашего хора, не только заметно развили их, но и получили эстетический заряд на всю жизнь. Недавно участница хора Лариса Богдан, вспоминая в беседе со мной эти годы, сказала: «Когда мне не совсем удавалось петь голосом, я пела душой, и это было прекрасно».

Хоровой коллектив выступал не только в институте. Помню участие в общегородском концерте в честь 300-летия воссоединения Украины с Россией, проходившем в Оперном театре. Тогда нам пришлось вместо двух запланированных песен исполнить еще одну или две – такой мы имели успех.

Два раза в год – к 7 ноября и к 1 мая – в помещении Украинского театра устраивались общеинститутские вечера, где давались большие и интересные концерты художественной самодеятельности. На них выступали и коллективы, и отдельные участники: неплохой эстрадный оркестр (помню трубача Нику Зубатова и ударника Марика Нисера), трио виолончелисток – сестер Емчиновых, уже упоминавшиеся Гена Исаханов и Толя Вулихман и многие другие.

Иногда на концертах исполнялись произведения наших самодеятельных авторов, которые тепло принимались присутствовавшими. Помню, как на первомайском вечере прозвучал «Торжественный вальс», посвященный фестивалю молодежи и студентов. Музыку написала Валя Цуркан, слова – Оля Горбатова. Исполнила вальс, если не ошибаюсь, Оля Островская (все трое – студентки нашего механического факультета). Концерты вели, как правило, Лека и Давид Макаревский.

После первомайского вечера 1957 года наша с Лекой общественная деятельность, как обычно в конце учебного года, сбавила обороты. Мы, как и во всех предыдущих семестрах, были отличниками – общественная работа этому не мешала. Впереди экзаменационная сессия, последние каникулы, военные учебные сборы, потом последний семестр, дипломный проект и – прощай, институт. Настроение было прекрасным.

Лека – единственный из моих друзей и знакомых, кто побывал летом в Москве, где проходил I Всемирный фестиваль молодежи и студентов. После приезда он много рассказывал о небывалых впечатлениях – ведь это было самое крупное для молодежи событие после открытия «железного занавеса». Во многое из рассказанного Лекой нам тогда трудно было поверить, настолько это было необычным и интересным. Мы были полны оптимизма. Ничто не предвещало несчастья, которое вскоре произошло.

22 сентября Лека и Давид вели во Дворце Моряков какое-то городское мероприятие, после которого Лека с отцом должны были пойти на стадион «Черноморец». Там был интересный матч, а на футбол они ходили всегда с большим удовольствием вместе. На стадионе Лека сказал, что у него побаливает живот, и он пойдет домой, а отец пусть спокойно смотрит игру.

По дороге домой после матча Яков Моисеевич позвонил Леке и узнал, что боль стала очень сильной. Лека срочно был доставлен в больницу, где его немедленно отвели в операционную. Вскоре приехала Зинаида Михайловна, которой сообщили о происшедшем. Свет над дверью операционной горел очень долго. Поздно вечером он погас, к родителям вышла сестра и сказала, что их сын умер. Хирурги не решились сделать это сами.

Оказалось, что у Леки произошел заворот желудка. Как сказали мне знакомые медики после вскрытия, Лека умер, захлебнувшись желудочным содержимым, устремившимся вверх после распрямления желудка. По их словам, этого не произошло бы, если бы были сделаны необходимые при этой операции и хорошо известные меры предосторожности. Возможно, хирурги не вышли к родителям Леки именно поэтому…

В начале шестого утра 23 сентября у нас дома зазвонил телефон. Подошла моя мама и услышала лишенный интонаций, неестественно спокойный голос: «Рива Моисеевна? Это Розенталь. У меня больше нет сына» – и сигналы отбоя. Она растерянно посмотрела на меня и отца. «Какой-то странный звонок. Похоже на голос Якова Моисеевича, но не совсем. Что делать?» Мой отец посоветовал набрать номер Леки и, если сразу же не ответят, положить трубку – значит, в такую рань звонили не оттуда. Мама поколебалась, но решилась и позвонила. После первого сигнала она услышала тот же заторможенный голос: «Рива Моисеевна, вы не поверили? Я тоже не верю до сих пор, но Лека умер».

И вот наступил страшный день похорон. До этого мне не приходилось присутствовать на похоронах близкого человека, а в этом случае нужно было не только участвовать, но и организовывать их часть, связанную с институтом.

В вестибюле главного корпуса прошла гражданская панихида, но я ее практически не помню: все было, как в тумане. Потом гроб несли на плечах, сменяясь каждые несколько минут, от Преображенской через Сабанеев мост по Екатерининской, и только через много кварталов поставили на катафалк. Другой такой траурной процессии я не помню. Время от времени с тротуаров раздавались сдавленные крики – это была реакция людей, в основном девушек, которые не знали о смерти Леки и вдруг увидели надписи на венках.

За несколько месяцев до смерти Лека начал встречаться с симпатичной девушкой Олей. Мне казалось, что Зинаида Михайловна относилась к этому не очень одобрительно. Но когда Оля с белым помертвевшим лицом подошла к гробу и, не отрываясь, долго стояла рядом, Зинаида Михайловна молча обняла ее и уже больше от себя не отпускала.

Похоронили Леку на 2-м кладбище на Люстдорфской дороге. В первые дни после похорон я не мог заставить себя пойти к Зинаиде Михайловне: мне казалось, что ей будет тяжело видеть меня, живого и здорового. Я понял, что был неправ, когда в институте ко мне подошел Беркович и сказал: «Миша, почему ты не был у Зинаиды Михайловны? Она просила передать, что хочет тебя видеть».

Конечно, я пошел сразу же. Долго стоял перед знакомой дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка. Зинаида Михайловна по-доброму встретила меня и спросила: «Почему ты не приходил? Боялся, что мне будет неприятно? Никогда больше так не думай и приходи так часто, как сможешь – мне с вами, Лекочкиными друзьями, не так тяжело».

Первое время я бывал у нее почти ежедневно, потом реже. Начались госэкзамены на офицерское звание, затем отчетно-перевыборная кампания, которую, вместо заболевшего секретаря комитета комсомола Лиференко, пришлось организовывать мне. Бывая у Зинаиды Михайловны, я по ее просьбе рассказывал о всех своих делах – ее все это искренне интересовало.

Бывал я и у Оли. Через некоторое время начал предлагать ей выйти погулять, сходить в кино, потом – принять участие во встрече Нового года, но всегда получал благодарность и вежливый отказ. Она почти никуда не выходила из дому, кроме необходимых дел и постоянных встреч с Зинаидой Михайловной. Только весной мне удалось несколько раз уговорить Олю выйти погулять, съездить к морю.

Прошло довольно много времени, Оля занималась уже в юридическом институте. Однажды, когда мы сидели на камне, стоящем в воде на пляже 16-й станции, Оля вдруг сказала: «А меня выдают замуж». Я, зная ее затворничество, удивленно спросил: «За кого?». «За сводного брата Зинаиды Михайловны. Он инженер-электрик, уже несколько лет работает в Новосибирске. Я согласилась».

Так и произошло. Оля уехала. Во время одной из первых своих командировок я побывал у нее в гостях в Новосибирске. Муж Оли Шура Тув оказался симпатичным, контактным, интересным человеком с живыми умными глазами. Он работал зам. главного конструктора по электроприводу на большом станкостроительном заводе. Общение с ним было приятным и интересным. Видно было, что Шура очень хорошо относится к Оле. Через несколько лет я еще раз был у них в Новосибирске, они во время приездов в Одессу – у нас. К сожалению, потом из-за дальности расстояний встреч больше не было.

После первой командировки я, как обычно, зашел к Зинаиде Михайловне, рассказал о встрече с этими двумя, возможно самыми близкими ей, людьми. Заходил и потом. К сожалению, мое общение с Зинаидой Михайловной становилось все реже: работа, семья, болезни близких отнимали много сил и времени, хотя это не оправдание.

Оля сейчас руководит юридической службой завода «Сиблитмаш». По рассказам общих знакомых, она хороший профессионал с твердым характером, волевая и организованная. Я много лет ее не видел и потому с трудом представляю себе в этой роли ту миниатюрную смешливую девочку на высоченных каблуках, с которой Лека познакомил меня пятьдесят лет назад.

На могиле Леки была установлена стела из черного гранита с белым мраморным портретом-барельефом. Зинаида Михайловна долго помогала скульптору выбрать тот ракурс, который обеспечивал наибольшее сходство.

А с Яковом Моисеевичем контактов не было совсем. Видимо ему, в отличие от Зинаиды Михайловны, было очень тяжело видеться с друзьями погибшего сына. Когда он случайно встречал меня на улице, проходил мимо, делая вид, что не заметил. Пару раз мне даже показалось, что он перешел на другую сторону, чтобы избежать встречи.

Яков Моисеевич умер в 1984 г. и похоронен рядом с сыном. Зинаида Михайловна умерла в Израиле несколько лет назад, пережив сына почти на 45 лет.

В этом году Леке исполнилось бы семьдесят. Очень жаль, что он прожил так мало – всего 21 год. Трудно сказать, стал бы он способным инженером или успешно реализовал бы свою тягу к сцене. Уверен, что в любом случае Лека сказал бы свое слово в выбранной специальности. Пусть этот очерк будет данью памяти и добрым словом об этом неординарном человеке.