ОСЭП – любимое и для непосвященных непонятное слово. Вроде имени слуги Хлестакова из бессмертного «Ревизора». Но для нас это было свое и объединяющее всех в семью сокращение. Эта аббревиатура родилась на нашем знаменитом диване и расшифровывалась просто – Общество Содействия Этюдным Поездкам. В студии все был народ безденежный, студенты. Посему, было придумано искать способы зарабатывать деньги в течение учебного года для летних путешествий. Как - никто не знал.
Были учреждены: плакат, членские билеты и взносы. Плакат представлял собой римейк известного плаката. Забавный человек с этюдником и указательным пальцем, уставленным в глаз зрителя, вопрошал: «А ты записался в ОСЭП?» Взносы были – по возможности. На них покупались расходные материалы.
Первой была использована вроде самая простая идея. В моду вошли женские полиэтиленовые косынки с мелким цветным горошком. Идея оказалась не денежная. Да и не очень простая. Авторы идеи не смогли решить проблему краски для горошин. Эти идиотские горошины то не держались на полиэтилене, то не сохли. Но авторов никто не осуждал. Наоборот, все помогали в этом безнадежном деле. Тем более, что параллельно реализовывалась идея попроще.
Были загрунтованы две холстинки, установлены в уголочке студии, а рядом стоял этюдник с красками. Каждый желающий мог порезвиться на холстах. После длительного обсуждения были выбраны две народные картины: «Аленушка» и «Мишки на лесоразработках» Шишкина. С последующей реализацией на рынке. Первой вышла из под коллективной кисти «Аленушка». Сидящая в тоске на камне девушка была признана шедевром. Подсушенная слоем лака, она и пошла первой в продажу.

Рынок
В ближайшее воскресенье толпа в составе трех членов ОСЭПа прибыла на рынок и приступила к торговле. Ходили по очереди. Первым потерял присутствие духа Суслов.
- Ребята, – сказал он, – я ходил полчаса. За это время было продано несколько гнусных картинок на клеенке. Видно народ или не дорос до настоящего искусства, или боится подвоха. Такую качественную картину, за такую мизерную цену…
- А ты, Витя, меньше рассуждай, – сказал Чмона, – пытайся просвещать и веди активную торговлю. А то ты стоишь с кислым лицом, отпугиваешь потенциальных владельцев.
Сам он, со зверским лицом, гордо покачивал в ладони киносъемочную камеру. Народ живо интересовался, и он уже устал давать пояснения. Но результаты были, как и у Суслова, нулевые. То, что на продажу была выставлена любимая кинокамера, говорило, что наша коммерческая фирма, по крайней мере, не процветает…
Решили цену картины поднять, а поскольку Суслов уже морально выдохся, продолжение торговли выпало на мою долю. Результат был неважный. Интересовались, а почему это мы цену взвинтили. Наблюдают все-таки. Оказалось, что наблюдают наши коллеги по бизнесу. И здесь наступил момент истины.
- А почему вы торгуете на чужой территории?
Рядом стоял весь замызганный и заросший щетиной человек неопределенного возраста. Стоял, грузно навалившись на костыли, на одной ноге, одетой в чуню.
Чмона мгновенно оказался рядом и уже готов был, как у Ильфа и Петрова, спросить незнакомца: «А ты кто такой?»
- А патент у вас есть? – спросил с опережением инвалид и сурово вперился глазами в Чмону.
- А у вас? – выпалил Олег.
Ничего не говоря, мужчина перевалил тело на костылях влево и полез во внутренний карман пиджака.
Выданная нам на руки бумага гласила, что «Инвалид 1-ой группы, имярек, имеет право самолично изготавливать и реализовывать на рынках художественные картины на клеенке, а также другие художественные изделия, не запрещенные к кустарному изготовлению». Бумага, хотя и была засалена и потерта на сгибах, но носила характер подлинного патента. Была она оформлена на фирменном бланке Горфиниспекции и удостоверена соответствующими подписями и печатью.
Внимательно прочитав бумагу, Олег пожал плечами и очень миролюбиво вернул бумагу владельцу.
- Мы, папаша, тебя можем только уважать и как Героя войны, и как владельца уникального патента. Для тебя – это занятие, для нас – периодическое мероприятие. Мы решили нести в народ настоящее искусство. Но мы очень уважительно относимся и к народному творчеству. Скажите, а как патент получить?
- Это дело тяжелое, за меня военкомат пять ходатайств написал.
И уже добродушно добавил.
- Я за вами смотрел со стороны. Торговать вы не умеете. Хотите, докажу?
- Конечно. Мы любим учиться, - сказал Чмона.
Взяв у нас картину, инвалид прошел немного и сел на свое привычное место. Мы наблюдали со стороны. Чего там он внушал покупателям, жалость или доверие, не знаю. Мы не услышали обычных торговых зазывающих лозунгов, но не успели опомниться, как картина была продана. Инвалид сидел и улыбался, а потом подозвал нас к себе.
- Вот, продал. За цену больше, чем вы просили.
- Ну что, деньги пополам, – сказал Олег.
- Нет, я человек торговый. Мои претензии могут быть только комиссионные, 10%.
- А обмыть продажу?
- Я на работе. Разве что смотаетесь пивка принесете.
Потом мы сидели и, попивая пивко, беседовали.
- Вы хорошие ребята и рисуете хорошо. Приносите, а я буду продавать.
Потом мы долго обсуждали свою торговую бездарность и перспективы сотрудничества с продавцом на рынке…

Дорога
Поезд в те времена ходил красиво. Часть пути ехали днем и с долгой пересадкой в Джанкое.
В глаз запало новое рукотворное море. При этом вспомнился случайно просмотренный в Киеве, на смотре кинолюбителей, фильм «Размывание берегов Каховского водохранилища». Общественность озаботилась проблемой, а здесь мы ее видели наглядно.
Просветил нас один пассажир, когда проезжали красивый особнячок рядом с дорогой. Оказалось, что это имение Попова, в котором была первая коммуна Макаренко.
А вот в Джанкое еще стояла ветроэлектростанция. Огромное сооружение на башне с тридцатиметровым винтом. Теперь уже не стоит давно. Не знаю, сдали его в музей или в металлолом. Если в лом, жалко. Все-таки памятник.
Потасовали наш состав. Долго ждали поезд на Феодосию и, наконец, двинулись в путь. Приехали рано утром.

Феодосия
Феодосия и море произвели впечатление. Город еще хранил следы войны и был не тот, что сегодня. Постариннее и поживописнее.
Бросив вещи в камеру хранения и перекусив, мы сразу двинули в музей. К нашему огорчению, напоролись на сандень. Выручило то, что Иван Иванович просил передать привет и какие-то бумаги директору Барсамову. Он нам и устроил нестандартную экскурсию. Тогда я увидел многое из запасников. Даже акварели Волошина. Но был еще туповат и не вдохновился.
Так и пробродили мы по городу и окрестностям. Но потом везение ушло. Оказалось, что передвижение по Крыму ограничено. Есть прививка против оспы – бери билет на автобус и уезжай. Нет – извини-подвинься. Никакие следы старых следов прививки медперсонал не убедили. Пришлось прививаться. А в это время рейсы автобусов на Судак уже прекратились. Вот и пришлось снова бродяжничать.
Развлечения с креветками закончились тем, что я их до сих пор видеть в упор не могу. Все смеются. А мы с ними ходили по Феодосии и грызли вместо семечек.
До вечера добродили. Солнце село, и на пирсе, рядом с которым мы купались, зажгли фонари. Красиво и поучительно. Мы впервые увидели в натуре ловлю бычков местными пацанами. Стоит себе рыбак под фонарем, и ему все в воде видно. В том числе, где и куда эти самые бычки шастают. Вот он ему под нос крючок с наживкой и тычет. Бычок, видно, к вечеру уже подъел и нос от наживки воротит в сторону. А рыбак продолжает тыкать. Вот бычок обозлиться и наживку мордой отпихнет в сторону. А рыбак – хитрец. Подсекает и за что-нибудь бычка и подцепит.
Но потом развлечения кончились. Да и устали мы за день. Взяли свои рюкзачки и этюднички. Даже желания искать жилье не было. Потому выползли на ближайшую горку, которая теперь сплошняком застроена, вынули палатки и на них, да и ими же укрывшись, переночевали. Потом мы ночевку такую, когда лень палатки разбивать, ночевкой по-феодосийски называли долго.
Хотя здесь все оправданно было. Теплынь, бухта с огнями и кораблями на рейде. Цикады в ближайших кустах. И воздух разнотравьем крымским напоен. Действует лучше снотворного. Вроде спали недолго, проснулись рано, а отдохнули.

Судак
По причине отсутствия справки о прививке оспы, которую мы привили, но благополучно потеряли эту самую справку, в Судак мы отправились на попутном грузовичке. Грузовичок ехал долго. Он то разгружался, то чего-то грузил. А ехал не по прибрежной дороге, а через Старый Крым. Ехали мы по неизвестно откуда добытому Сусловым древнему путеводителю по Крыму. И в нем были еще старые татарские названия. Приходилось отождествлять их на местности, путем опроса местных жителей. Дело это было практически бесполезное, так как население – в основном переселенцы. Хорошо, что они новые названия уже почти не путали.
Путеводитель свидетельствовал о высоком уровне культуры старого Екатеринослава. Я все пытался потом вспомнить, а что это была за книга. Вот она была, а потом исчезла так же таинственно, как и появилась. Одно запомнилось: гравюра эмансипированной дамы с альпенштоком на титульной странице. И еще подробное описание, где и как себя вести. Что у Али в поселке Корбик в комнатах клопы, а у другого – постели плохие, но пища вкусная. И что со всеми жителями нужно торговаться до последнего, иначе уважать не будут. Методом дедукции я определил, что это, вероятно, была книга Сосногоровой. Издана в Одессе в 1887 году.
Дорога оказалась интересной и насыщенной впечатлениями. Машина ехала по горным дорогам Агармыша и петляла, подставляя нашим глазам исключительные по красоте горные ландшафты. Это теперь дорога Симферополь-Феодосия спрямлена и проложена, как старая Николаевская железка. Удобно, но не познавательно. Да и в Судак автобусы идут через Старый Крым на Планерское и далее по прибрежной дороге. А мы из Грушевки ехали по старой дороге. И приехали довольно поздно. Хотя уехали довольно рано.

Крепость
Увидели Крепость и ошалели, так и пошли через все ее тогда еще не отреставрированные руины в уютную бухту и бросили свои кости на галечном пляже, рядом со своими рюкзаками и этюдниками. Море было теплым и ласковым, а мы разбитыми и усталыми. С трудом натянув палатки с использованием остовов пляжных тентов в качестве опоры, мы организовали относительную тень и уснули.
Возвратившиеся после сытного обеда и послеобеденного отдыха аборигены местного санатория недовольно ворчали.
- И чего вы ворчите, – сказал Чмона. – Тентов от солнца у вас все равно нет, один каркас. Пожалуйста, желающие могут присоединиться к нашей тени от палаток. Мы люди общественные.
Ворчание постепенно стихло, некоторые действительно забрались в тень от наших палаток. В основном, особы женского пола, к сожалению, для нас они не представляли интереса, даже как натюрморты. Но началось ворчание Чмоны.
- Вы что, спать в Крым приехали, – вещал он нам, лениво греющим кости. – А творчество? Общество выделило вам деньги, заработанные кровавым трудом, а чем вы отчитаетесь?
И сел демонстративно писать этюд, который скоро стал вечерним закатным. Этюд был хорошим, красивым и стильным. Кажется, это был предпоследний этюд, на который спромогся он. Потом еще писанием прибоя в Алупке побаловался, но он ему не понравился.
- Говорил же Иван Иванович, – резюмировал Олег, – если первый этюд получается хорошим на новом месте, бросай это безнадежное дело. Все остальные будут дерьмовые. Так и оправдался перед собой. Я присоединился к нему из солидарности, а Витя сачканул, согласившись добровольно приготовить пищу для коллектива. Майя, естественно, контролировала процесс.
Ужинали в сумерках. Примирившиеся с нами аборигены подходили и вежливо предупреждали, что на пляже останавливаться с ночевкой запрещают пограничники. Мы вежливо благодарили. На передислокацию не было ни сил, ни желания.
Кайфовали с кофе и бутылочкой хорошего вина уже при молодом месяце. Потом еще долго любовались морем и окрестными горками. Наша уютная бухта действительно называлась Уютное. Нас уже просветили знатоки и рассказали, что здесь был средневековый порт Сугдеи.

Пробуждение
Далеко за полночь незаметно уснули. Видно, с пограничниками нас «взяли на пушку».
Пушка выстрелила ближе к утру. Я проснулся от шороха гальки под тяжелыми сапогами. Звякали железки.
Растолкал Чмону. Решили не подавать голос до последнего. Ну чего нам, действительно, пугаться.
Сапоги обошли палатки и присели на берегу.
- Что будем делать, сержант, – спросил голос.
- Сидеть, – ответил сержант, – у нас здесь встреча с лейтенантом. Он старший, пусть разбирается. А ребят будить жалко.
- А если шпионы? – сказал молодой голос.
- Привет, салага, – сказал голос сержанта. – Где ты видел шпиона, который так спокойно спит. Туристы. Административное нарушение. Пусть начальство и разбирается.
Через некоторое время гравий заскрипел уже музыкальнее. Сразу слышно, сапоги офицерские. Сержант доложил обстановку.
- Придется будить, – сказал офицер, посмотрим, что за контингент.
Я понял, что разговора не избежать, и высунул голову в разрез палатки. Через минуту внизу высунулась голова Чмоны.
- А, проснулись, голубчики, – сказал лейтенант.
Он стоял стройным силуэтом на фоне неба и держал в руках ветку кизила с которой срывал и бросал в рот ягодки. Выходите под свет месяца, будем разбираться. И друзей будите. Кто такие?
Я вышел первым и стал объясняться:
- Туристы мы. Художники. Вот – этюды сохнут.
- Этюды вижу. Но не разберу – хорошие или плохие. А документик?
- Мы вчера приехали, – сказал я. – Устали и поздно все закончили.
По пути к офицеру я порылся в кармане и протянул ему паспорт. За мной, кряхтя и почесываясь, выполз Чмона. Услышав о документе, он полез в карман и вынул пропуск во дворец.
- А ваш паспорт? – сказал офицер.
Чмона пополз в палатку. А офицер, светя фонариком на мой паспорт и мое лицо, задавал проверяющие вопросы.
Наконец появился Чмона с паспортом, по пути он разбудил Витю и Майку, которые дрыхли, как сурки. Они долго рылись в своих шмотках и, наконец, вылезли на свет божий. Нас уже проверили.
- Давайте свои паспорта, – обратился к ним офицер, – что-то мы у вас засиделись.
- А я не взяла свой паспорт, – прощебетала Майя, – еще потеряешь.
Пограничники захохотали. Офицер улыбался.
- А вы? – обратился он к Суслову.
- А я, кажется, его тоже дома забыл, – сказал Витя.
- Ну, вы даете, – сказал офицер. – В погранзону без паспорта. Это что-то новое. Вы что, в Тмутаракани выросли?
- Нет, мы из Днепропетровска.
- Хороший город. У меня там родственники живут.
- Очень приятно, – сказал Витя.
- Приятного мало, – сказал офицер и стал разбираться со мной и Олегом. – Что делать будем?
В это время Витя обнаружил у себя пропуск во дворец, а Майя – студенческий билет.
-С документиками у вас не густо, – резюмировал офицер.
- Что, будете арестовывать, – спросил Чмона, – как шпионов? Палатки сворачивать?
- Вы не шутите, – сказал офицер, – арест требует ордера. Я могу вас задержать. Но палатки не трогайте. Документы все, включая ваши пропуска и студенческие билеты, я у вас изымаю. Завтра в девять ноль-ноль вы должны явиться на погранзаставу. Это здесь недалеко. Майор Петров, начальник погранучастка, будет с вами разбираться и решать. Один может остаться стеречь вещи, а то уведут ваши этюды. А музеи от этого пострадают. Можете продолжать отдых.
После этого офицер с недоумевающими солдатиками удалился.
- Ну лейтенант, ну молодец, – сказал Чмона. –А майор Петров, ну прямо из повести про пограничников.
- Надеюсь, он нас не посадит, – сказал я.
Все были возбуждены, только Олег вроде еще не проснулся.
- Интересно получается, нарочно не придумаешь. Вот удивятся местные санаторные дачники. Приходят на пляж, а мы сидим, – резюмировал Олег.

Утро
Утро началось, как и предсказывал Олег. Появившийся на пляже народ, увидев, что мы сидим, где сидели, нас бесконечно зауважал и даже не лез с расспросами. Общественность мирно пила кофе и наводила марафет.
- Маслак останется варить обед, – сказал Олег. – Вчера Витя добровольно отличился на этом поприще. Майка необходима для произведения положительного эффекта на начальника на фоне наших заскорузлых харь. А нам с ним бросать жребий бессмысленно. Ему в этот сезон везет в любви, все равно на него выпадет.
В любви мне везло не совсем, со стороны видно то, что видно. Но я согласился.
В девять ноль-ноль ребята были на заставе. Оставив время на расспросы, связанные с уточнением местоположения заставы и применив метод академика Павлова, т.е. погуляв за углом, они явились, когда радиоточка на ближайшем столбе начала «Пионерскую зорьку». Майор Петров, правда, уже стоял на крылечке и наблюдал за ними.
- Молодцы, – сказал он, – я вас узнал по поведению. Значит это вы те самые дикие туристы-художники о которых мне доложили? Пошли, будем разбираться.
Внимательно выслушав всех, майор сформулировал свои выводы:
- Первое. Вы идете на почту и даете телеграмму родственникам, а они срочной ценной бандеролью высылают на почтамт города Судака до востребования паспорта, недостающие в комплекте.
Второе. Смотрите внимательно на карту. Вот место вашей дислокации. Я мог бы обязать вас отмечаться у нас, но патрули будут считать вас по головам. С места не отлучаться. Экскурсии отменить.
- Извините, – вклинился Олег, – Мы не туристы, мы художники. Карта для нас – ребус. Извините, но не могли бы вы показать на местности. Хотя бы издали. И указать характерные ориентиры.
- Хорошо, – сказал майор, вывел Олега на крыльцо и указал рукой. – Видите, вот там гора. Называется Алчак. Перед горой протекает ручей. Вот там можете разбить палатки и сидеть. Можете отлучаться по одному в магазин за пищей. И писать днем этюды в окрестностях горы. Когда получите паспорта, доложите мне. Я верну остальные документы. Если допустите нарушения, поставлю в паспорта штамп о запрещении появления в Крыму. Исполняйте. До свидания с паспортами.

Резервация
Майор Петров оказался человеком с чувством юмора. Когда мы прибыли на указанное место с вещами и запасом пищи, выяснилось, что место хорошее, но указанный им ручей оказался выходом городской канализации. Правда, втекающая в море вода была достаточно чистой, и стоящее рядом красивое сооружение станции очистки стоков смотрелось хорошо. Но при ветре в сторону моря сама станция и подходящий к ней ручей издавали достаточно сильное амбре. Явно не парфюмерного содержания.
Правда, вскоре то ли ветер стих, то ли наши органы обоняния адаптировались на местности, но запах стал терпимым. А пейзажи вокруг – прелестными. Рядом, в пятидесяти метрах, за деревьями плескалось море. Выбрав место для стоянки, мы быстренько установили палатки.
- Ничего, – сказал Чмона, – могло быть и похуже. Берем ценные вещи, пищу и к морю.
- А этюдники? – спросил я.
- Этюдники – по желанию. После таких нервных потрясений необходим творческий отдых.
Так и поступили. Недоверчивый Суслов, однако, решил остаться. А вдруг его любимые драные штаны уведут.
- Правильно, – одобрил Чмона. – Хорошо, когда есть непритязательные и ответственные люди. Кстати, картошку почистишь от безделья.

Вечер
Вдоволь накупавшись в ближайших к горе огромных камнях, мы стали периодически навещать тоскующего в одиночестве Суслова. С ближайшего берега хорошо просматривались и камни, где мы ныряли, и наш новый лагерь. Витя и стал маячить в этом месте. Прыг в воду – и на пост наблюдения.
- Бросай, Витя, свои бдения на посту, – сказал я. – Картошку ты начистил и толково придумал залить ее соленой водой из моря. Какая ни есть, но экономия соли. Я здесь останусь и наведу справки, где есть нормальная пресная вода.
Витя ушел купаться. Все немного прилегли. Спать не хотелось, посему Олег, под собственный громогласный хохот, стал читать настольную книгу нашего коллектива.

Настольная книга
Настольная книга – это дань литературщине. Книга на самом деле была надиванной, поскольку читалась, в основном, на любимом студийном диване. И походной. Ее таскали с собой во всех вылазках на природу. Книга называлась «Двенадцать стульев и Золотой теленок». Две Вещи в одной упаковке, по-научному, – переплете.
Книга была недавно переиздана и стала, как говорят теперь, культовой. Поимели мы ее в момент поступления в фонды вновь организованной библиотеки во Дворце непосредственно от зав. библиотекой Н. М. Телевной. Она была по совместительству и руководителем литстудии. Мы со студией дружили домами, а с Наталией Максимовной любили вести образовательные для нас беседы. Несмотря на ее дефекты речи, мы очень быстро освоились с переводом всего услышанного на обиходный русский и извлекали огромную пользу от бесед с культурным и чрезвычайно эрудированным человеком. Особенно Суслов, который сокрушался, что при хороших внешних данных наш просветитель проявлял полное пренебрежение к своему внешнему облику. Имея право на интеллигентную бестактность, он по этому поводу вел просветительскую работу. Что он ей внушал в укромном уголочке, общество не узнало, но положительные сдвиги в лучшую сторону были и на лице, и в одежде нашей знакомой.
Вот она и имела неосторожность дать эту книгу нам почитать. Книга на глазах старела, но свою роль выполняла. На робкие предложения сдать книгу, т. к. она очень популярна у читателей, Олег сформулировал наше отношение:
- Это невозможно, – сказал он, – Это – настольная книга студии, и мы готовы заплатить положенную штрафную санкцию как за книгу, утерянную для остального контингента читателей. У нас еще многие не выучили главные места текста наизусть.

На ловца…
Вечер, как всегда на юге, наступал быстро. И я пошел на разведку с емкостью для пресной воды. Пока я решал проблему, а где искать наводку на пресное месторождение воды, из здания очистки появилась женщина.
- Мальчики, свэжего молочка не хочь? Только надоил.
Так как татарское население еще находилось в ссылке, было ясно, что она человек восточный, но не татарка. Потом выяснилось – армянка.
- А что, – сказал Чмона, – если их корова и питается водой из ручья, она эту воду должна перерабатывать в качественный продукт.
Так мы вышли на источник чистого парного молока. Я пошел в станцию, где у женщины была чистенькая и уютная квартирка. Пахло прилично, натуральным навозом. Рядом был хлев, из двери которого подглядывал глаз симпатичной коровы. Купил я трехлитровую стеклянную банку молочка. А попутно навел справки, что пресная вода – в кране на ближайшем винограднике. Ее объяснение, где именно, было сбивчивым и не очень однозначным, но направление я запомнил.
- Сынок, – сказала она, – очень чистая в Судаке вода у нас, после очистки. Мы ее кипятим и пьем. А на винограднике трубы ржавчинные.

За водой
Возвратившись, я пристроил молоко в тень и рассказал все о воде в Судаке.
- Вполне вероятно, что все именно так, – сказал Олег. – Но чтобы пить из канализации, даже очищенную воду, нужна большая психологическая работа над собой. Я пока не готов.
- Ну, тогда я пошел за водой, – сказал я и взял канистрочку. – Оставьте пищи мне, сейчас и жрать не хочется.
Вокруг стремительно наползала темнота, я уже добрался до виноградника, но заплутал в переходах и потерял все ориентиры. Когда же выбрался на открытое место, меня кто-то неожиданно шарахнул по глазам. Проморгавшись, но еще с искрами в глазах я резко отскочил в сторону и дополнительно навернулся спиной об столбик. Представить, что в засаде сидел идиот-злоумышленник, было полной нелепицей. Сторожить еще зеленый виноград? Нонсенс. Отдышавшись, я осмотрелся и установил, что выскочил на край виноградника. А впоролся я в проволоку, которая несет на себе лозу. На краю лозы не было, а проволочка в свете луны была не видна.
Зато я сразу увидел бочку с водой и кран.
Возвратился я в виде, удобном для увеселения друзей. Майя засуетилась и достала аптечку. Чмона – зеркало. Видок был приятный во всех отношениях. Все окологлазное пространство было в ссадинах и кровоподтеках.
- Хорошо, что так обошлось, – сказал Олег. – В этом есть и преимущество. Забинтуем беднягу Маслака и будем работать поводырями по очереди. Может быть, и майор Петров разжалобится, когда ему доложат.
- Или подумает, что его отлупили на явочной квартире за то, что засветился, – добавил Суслов.
- Тогда арестуют, – сказал Чмона. – Тебя – первого, за то, что маячил на берегу между нами и лагерем и подавал руками знаки сообщникам.
- Кончайте, ребята, – сказал я, – оно таки больно. Ложусь спать.
- Чай хоть попей, – сказал Олег, – Витя уже сделал. Из твоей воды, с кровью добытой.
[Продолжение следует]