[Продолжение. Начало в №№ 152, 154, 159, 160]

Яйца

Сколько я помню, Володя Барсуков работал в отделе Ясского, его заместителем. Высокий, чуть сутулый, красивый мужчина, он обладал джентльменскими манерами и благожелательной улыбкой на открытом лице. Что, впрочем, не мешало ему подрихтовывать технолога-фантазера Васю Лохманюка, независимого и гордого Светлана Юриста или импульсивного и напористого Женю Микотина (до того, как Женя стал начальником собственного отдела). А это было совсем не просто – управлять бывшим партизаном Васей и замсекретаря партбюро института Женей.
В те годы загранкомандировки в капиталистические страны были очень редки и считались не только деловой необходимостью, но и своеобразной наградой. Женю послали в США на Международный Конгресс литейщиков. Он прогуливался по вечернему Нью-Йорку, дивясь незнакомой жизни и завидуя ей, и забрел в какое-то не очень людное место. К нему подошел огромный черный детина и грозно приказал: «Money!». Женя замер. Детина зарычал: «Give me your fucking money, you asshole!». Женя остолбенел. К счастью, рядом остановилась полицейская машина, грабитель исчез, а Женя пришел в гостиницу, а потом уже и в себя.
Микотин способствовал моей командировке в Югославию, которая в части оформления документов на поездку приравнивалась к капстранам. В выездной комиссии Одесского обкома КПСС, через которую проходили все «дела» кандидатов на поездку, Жене как представителю парторганизации института пришлось объяснять, почему решили послать именно меня. Я был помечен тремя серьезными недостатками: очень молод (32 года), совершенно беспартийный и полностью еврей. После заседания комиссии я расспрашивал Женю, как ему удалось меня отстоять Он сказал: «Сеня, зачем тебе знать. Я не хочу, чтобы ты разочаровывался в жизни». Мы мало общались с Женей, но чувствовали взаимную симпатию. Он был заботливым начальником отдела. Однажды пришел ко мне в конструкторский зал и говорит: «Сеня, у меня есть сотрудник такой-то. Хороший инженер и отличный парень. Но в патентном деле ни бум-бум. Помоги найти предмет изобретения в его разработке, у парня нет ни одного авторского». Не раз Женя выражал свою признательность за помощь словом и делом.
По внутриинститутской специализации технологические работы отдела Ясского обеспечивались конструкторскими разработками отдела Яровинского, и конечно же, у Володи Барсукова с Гришей были частые стычки, если вежливо, дискуссии. Володя говорил: «Ну ты, Гриша, мастер крутить яйца!», со свойственным ему спокойствием, не повышая голоса. Гриша размахивал руками, поддергивал плечами, подпрыгивал на стуле и произносил разные слова, смысл которых сводился к тому, что технологи – дубы, ничего не понимают и только мешают ему, Грише, создавать шедевры техники. Так в счастливом взаимопонимании и взаимоуважении они работали год за годом, успешно делая общее дело.
Как вы думаете, что подарил Барсуков Яровинскому на банкете в честь Гришиного 60-летия? Живого петуха в комплекте с двумя куриными яйцами в отдельной коробочке. «Это петух, - сказал Володя, - крути ему яйца. А это запасные яйца к петуху на случай, если ты скрутишь основные».
Неизвестно, как Гриша использовал подарок, но на его дискуссии с технологами петух с яйцами никак не повлияли.

Эти руки…

Я окончил Харьковский Горный институт, и, после долгих четырех лет пребывания в Караганде, вернулся в Одессу. Поиски работы привели меня на завод «Красная Гвардия» на Пересыпи, выпускавший шахтные лебедки, к начальнику СКБ Доброву. Добров был в прошлом директором Лаптевского Насосного завода под Тулой, где я проходил студенческую производственную практику и случайно с ним познакомился. Мы тогда понравились друг другу, и я надеялся, что он меня вспомнит. После некоторого напряжения памяти Добров меня узнал, очень обрадовался машиностроителю-горняку с опытом работы в комиссии по расследованию аварий в шахтах и предложил занять должность начальника отдела внедрения. «Я не могу загнать в шахту никого из здешних», - посетовал он, - все боятся». Добров представил меня директору завода, который отнесся ко мне благосклонно, одобрил выбор начальника СКБ и предложил прийти на следующий день в отдел кадров с документами для оформления на работу. «Приступайте сразу же к делу, - закончил он, - у нас по внедрению накопились нерешенные вопросы».
Начальник отдела кадров, приветливый подтянутый отставник, угостил меня кофе, сказал: «Мы давно подыскиваем на отдел внедрения именно такого человека, как вы, товарищ Сорокотяж», и приступил к оформлению. Он с удовлетворением осмотрел мой диплом, полистал трудовую книжку, но когда дошло до паспорта, как-то погрустнел и выжал из себя: «Вы знаете, нам еще не утвердили штатное расписание с отделом внедрения, может быть, самостоятельного отдела вообще не будет, зайдите недельки через две».
Я шел пешком по Московской к Пересыпьским мостам, размышляя о случившемся. Здание на противоположной стороне улицы, выделяющееся фасадом с колоннами на фоне унылой застройки Московской, привлекло внимание – дворец культуры ЗОРа. Я его осмотрел и пошел дальше вдоль длинного забора-стены, и вдруг увидел одинокую дверь с объявлением сбоку: «Требуются инженеры-конструкторы». Оказалось – отдел кадров какого-то ЦКТБ. В крохотной комнатке с двумя дверьми – на улицу и внутрь, за забор – сидели две молодые женщины. Одна представилась: «Евгения Михайловна Громова, старший инспектор отдела кадров». Я протянул ей документы, сначала паспорт. Она заглянула, хмыкнула, посмотрела другие документы и говорит: «Вы знаете, у нас такие вопросы решает лично начальник. Он в командировке, будет через три дня. Идемте, я вас познакомлю с главным конструктором».
После получасовой беседы со мной главный конструктор Савелий Леонидович Бураков сказал: «Я думаю, ваш опыт работы с оборудованием для тяжелых условий эксплуатации поможет вам быстро освоиться со стоящими перед нами задачами. Но решение о должности и окладе для вас может принять только начальник ЦКТБ. Я уверен в его решении, но пока он отсутствует – вот вам три адреса, где нужны инженеры, на всякий случай». Излишне говорить, что я никуда больше не обращался – меня подкупила благожелательность Буракова по отношению к человеку «с улицы» и совершенно некоренной национальности.
Так с Жени Громовой началась моя жизнь в ЦКТБ.
Женя делала свое дело решительно, но гибко. Следила за трудовой дисциплиной, опоздавшим делала внушение, но отношений не портила. Доставалось и мне – я жил далеко от работы, ездил с двумя пересадками. Садился на седьмой станции Фонтана на трамвай до «Куликова поля», оттуда перебегал на вокзал, трамваем или троллейбусом ехал «до моста», а там снова трамваем до места. У Пересыпьских мостов всегда были толпы народа. Одни шли с конечной остановки прибывших трамваев вдоль железнодорожной насыпи между мостами, направляясь к транспорту «в город», другие штурмовали трамвай или автобус «на Пересыпь» или «на поселок Котовского». Некоторые, в их числе был я, хитрили – бежали по Московской к предпоследней остановке трамвая, там садились и, сделав кольцо по улице Богатова, с комфортом, сидя, ехали на Пересыпь. Но это только тогда, когда имелись в запасе 7-10 минут, что случалось редко. Я, как правило, находился в цейтноте.
Любопытно, что позже, когда я жил рядом с Соборной площадью и делал всего одну пересадку по дороге на работу, я все равно опаздывал. Женя грозила мне выговором, даже дважды осуществила свою угрозу.
Евреев она недолюбливала, но, осуществляя кадровую политику Е. Г. Николаенко, который принимал на работу специалистов-евреев даже в те времена, когда их отовсюду изгоняли, относилась к ведущим специалистам, «инвалидам» по пятой графе, с уважением, как бы не замечая их еврейства.
За мои почти 17 лет в НИИСЛе я неоднократно слышал о ее теплых, дружеских и прочих отношениях с секретарем партбюро Петей Калашниковым. Будучи женщиной трезвой, она ничего не афишировала, но и не пыталась затенять – думайте, ребята, что хотите. На 60-летнем юбилее Гриши Яровинского, который появлялся в моих воспоминаниях уже несколько раз, она выиграла своеобразный конкурс. Гостям было предложено рассказать о самом ярком эпизоде из их общения с юбиляром, и вот что нам поведала Женя.
«Когда Гриша пришел в ЦКТБ, я была совсем молоденькой и не умела плавать. А в те времена мы делали коллективные вылазки на пляж, начиная с маевки 2-го мая. Гриша говорит: «Женя, поплыли к буйку и обратно». Я говорю: «Гриша, что ты, я же не умею плавать!» «Ну давай я тебя научу», говорит он. «А как?», спрашиваю. «Ну», говорит, «ложись на воду животом вниз, загребай руками и делай движения ногами, как ножницы, а я тебя, чтоб не утонула, буду поддерживать снизу руками». Так вот эти руки я помню до сих пор!».
Женя любила шутку и острое словцо, она была настоящей одесситкой, и за это ей как бы прощали должность старшего инспектора отдела кадров.

Поминки по живому

Я вспоминаю о Юрке со щемящим чувством. Оптимист, балагур, остряк, картежник, любитель выпить и поухаживать за женщинами, одним словом – жизнелюб, он был очень заметной фигурой в НИИСЛе. Его рыжая шевелюра удивительным образом соответствовала фамилии, а речь выдавала происхождение – он картавил. Блестящий конструктор-гидравлик, он делал бесконечные мелкие ошибки. Когда ему на них указывали, без обиды исправлял и делал новые. Мы с ним провели много азартных часов за преферансом, а втроем с Ясским – немало счастливых часов, сочиняя программы институтских вечеров. Обожал дочь, любил жену, ухаживал за дачей в Клубничном переулке на 7-ой Фонтана и дружил искренней многолетней дружбой с Мариком Гойхманом, Илюшей Каневским, Шуриком Бреннером (эту четверку в институте называли «Шурлик, Юрлик, Марлик и Леопольд Михайлович» - Илюшино полное имя было «Леопольд», хотя я в этом не уверен), Сашей Тризной и, осмелюсь сказать, со мной. Я жил в Клубничном переулке, недалеко от Юриной дачи, порой мы шли пешком от ЗОРа по Московской через центр и по Перекопской Дивизии на Фонтан – говорили и говорили, часами. Иногда останавливались на Московской, снимали с деревьев и ели перезрелую, вот-вот готовую упасть, крупную, сладкую, пыльную шелковицу – белую и черную. Это от него я впервые услышал знаменитую шутку: «Посмотри, какая женщина! Как я хочу еще раз ее трахнуть!» – «Ты что, уже переспал с ней один раз?» – «Да нет, я уже один раз хотел».
Каждый год, 2 мая, мы с женами и детьми собирались на даче у Каневских на 11-ой станции Фонтана. К четверке присоединялись инженеры опытного завода НИИСЛа Валя Клейнер и Гриша Шамес. Валя заранее «доставал» по знакомству в мясном отделе гастронома на Московской у Пересыпских мостов баранью ногу, нарезал и мариновал мясо, выдерживал в холодильнике. Гриша приносил древесный уголь, разводил огонь, нанизывал сочные, побледневшие от маринада куски баранины на шампуры. Я священнодействовал над мангалом, следил за жаром, поворачивал шампуры, брызгал на них белым вином. Юра острил, комментируя наши действия едкими замечаниями, но никогда не выходил за пределы роли шашлычника-теоретика. «Мой вклад в шашлык, - говорил он, - украсить стол своим аппетитом». Что, впрочем, удавалось и всем остальным шашлычным активистам. Жены суетились вокруг составленных вместе столов, дети – вокруг мам, шашлык поспевал, все рассаживались и весело ели, шумно пили и говорили безостановочно и легко.
В середине 2006 г. я получил письмо от Вали Клейнера, в котором он вспоминал наше шашлычное счастье: «Да, шашлык был хорош, особенно когда ты, Сеня, артистически над ним колдовал, поливая сухим вином и напевая мелодии юности. А суп-харчо по рецепту Марика Гойхмана доставлял неописуемое удовольствие, особенно обсасывание ребрышек молодого баранчика».
Миновали годы, нас разнесло по разным странам, прошла жизнь – и больше никогда не пришлось испытать счастья радостного общения на свежем воздухе, пронизанном свободой взаимопонимания. В стихотворении, посвященном одному из четверки, А. Бреннеру, я написал:
Где сегодня те ребята,
что тогда, в семидесятых
группой дружной, неразлучной,
остроумной, колкой, звучной,
не скупясь, озорничали
где-то там, в далекой дали
молодых, горячих лет?
Кто подался в Новый Свет,
кто в Германию уехал,
кто в Израиле живет,
кто в Одессе. Мало смеха,
разбросало нас. Но вот
нашей старой дружбы нить
не прервать, не перевить.
Юра сочинял остроумные стихи к случаю. Когда институт предоставил мне трехкомнатную квартиру на седьмом этаже в девятиэтажном доме «чешского поекта» на поселке Таирова, улица Львовская (впоследствии проспект Димитрова, а сейчас проспект Глушко) между улицей Ильфа и Петрова и улицей Королева – названия, мало кому тогда известные в Одессе, – он написал смешное стихотворение к новоселью. Я запомнил несколько строк из него:
Дом в центре города Одессы,
куда ни глянь – рукой подать.
Здесь Шабо ближе, чем Пересыпь,
и коль разгон хороший взять,
то не спеша, без остановки
дойдешь пешком до Колосовки.
В НИИСЛе было принято собирать деньги на похороны, если иногда – увы! – случалось. И вот однажды в импровизированном клубе-курилке на четвертом этаже у окна Юра говорит мне: «Сеня, а чего это мы должны ждать твоей смерти? Давай соберем деньги на похороны, пока ты еще жив, отметим это дело как следует, гори оно все огнем. По крайней мере, ты будешь знать, что тебя помянули, не обманули». Я возразил: «Никто не даст на живого». Он настаивал: «Спорим. Если дадут, ты добавишь столько же, пойдем в ресторан, помянем тебя со вкусом. Не дадут – сделаем то же самое, но за мой счет. Вот при свидетелях, чтоб честно». Стоявшие рядом Володя Чердынцев и Валера Крец подтвердили, что будут очевидцами и соучастниками. И тут я подумал об одном из наших технологов, Романюхе. Конечно, у него и имя было, но его называли по фамилии, и мне его имени не вспомнить, а может быть, я его и не знал. Если Романюхе нужно было кого-то в чем-то убедить, а с ним не соглашались, то в качестве последнего аргумента он говорил с густым украинским акцентом: «Сеня (Леня, Саша), вы же умный человек, вы же не стопроцентный поц!». Я сказал Юре: «Согласен, но если ты проиграешь, мы не в ресторан пойдем – ты со свидетелями пойдешь по всем четырем этажам института и каждому встречному будешь говорить: «Вы знаете, я не поц!»». Ударили по рукам. Юра с Валерой и Володей пошли по институту собирать деньги, но каждый, к кому они обращались, говорил что-то в таком роде: да что ты, Юра, чудишь, я Сеню видел пять минут назад – и никто не дал ни рубля. На следующий день, во время обеденного перерыва, вместо игры в домино -традиционного «забивания козла», Юра Краснянский под конвоем Чердынцева и Креца ходил по этажам и сообщал всем и каждому: «А ты знаешь, я не поц!». В институте смеялись и говорили: ну, рыжий дает – мировой парень! После чего мы пошли-таки в ресторан и культурно посидели в складчину.
Я косвенно отразил эту историю в стихах по поводу Юриного отъезда в Израиль, которые прозвучали на прощальной вечеринке.
Эта стройная фигура
и значительность в лице!
Кто же все-таки наш Юра?
Просто «по» и сзади «ц».
Кто? Конечно же, ПОсланеЦ
от сидящих здесь туда.
И, конечно же, ...
с этих пор и навсегда.
Уже давно ушли из жизни Володя Чердынцев и Валера Крец, Юрка Краснянский умер в Израиле. А я вот, приговоренный врачами 16 лет назад, все еще живу, живу и думаю: смерть, как избалованная красавица, у нее большой выбор, и она выбирает нас сама.
Смерть, порядочная стерва,
показала вновь, что дура.
Я предполагался первым –
оказался первым Юра.

Сколько было нас в Одессе
молодых, горячих, дерзких –
разнесло по разным весям,
развело друзей одесских.

Все мы порознь доживаем
до женитьб детей, до внуков,
а теперь и умираем
в одиночку, друг без друга.

На поминках одиноких
не дано скорбеть иначе –
в странах разных и далеких
мы поодиночке плачем…

Никаких границ преградам
не сдержать печальной вести.
Только мысленно мы рядом,
только души наши вместе.

[Продолжение следует]