Все это было в начале восьмидесятых. Империя шла к своему бесславному концу, но никто из ее лидеров не рисковал даже себе в этом признаться. Именно в это время просьба друга заставила меня сунуть голову в пасть дряхлеющего льва, причем я даже не отдавал себе отчета, куда именно я сунулся…
Немного предыстории. В восьмидесятом году прошлого века я был командирован от московского Института пивоварения, где я в это время заведовал отделом автоматизации, в Чехословакию.
В Праге в нерабочее время я посетил несколько старинных синагог Государственного Еврейского музея и в одной из них увидел выставку работ детей из Терезинского концентрационного лагеря. В газете «Ведем», издававшейся в созданной в этом лагере своеобразной «Республике Шкид» под редакцией 14-летнего мальчика Петра Гинца, я увидел фрагмент письма Татьяны Онегину, переведенный на чешский неким Прсеком. Об этом я неоднократно рассказывал на страницах различных русскоязычных газет в США (в том числе и в декабрьском № «ОЛ» за 2007 г.), и сообщаю здесь для того, чтобы пояснить все происшедшее после моего возвращения из командировки в Москву. Дело в том, что о своем «открытии» я сообщил моему одесскому другу Илюше Попелюхеру, учителю школы номер 29 и организатору школьного пушкинского музея. Сообщенные мною сведения оказались золотой жилой для музея, сотрудники которого – ученики старших классов школы – начали разрабатывать тему «Пушкин в Чехословакии». Ребята списались с дирекциями: сначала Еврейского музея, а затем и музея Терезин. Музейщики получили немало интересных материалов, относящихся не только к «Республике Шкид» в Терезинском лагере, но и к следам пребывания родных великого поэта в Словакии, в Бродзянах. Там находилось в давние годы имение Густава фон Фризенгофа, женатого на сестре жены поэта А.Н. Гончаровой. Дочь Фризенгофа Натали, жившая большей частью в Бродзянах, была дружна со своей кузиной, дочерью поэта Наталией Александровной Меренберг. Письма, дневники и даже рукопись стихотворения Пушкина «Играй, Адель», сохранившиеся в имении, легли в основу экспозиции чехословацкого музея, основанного в 1979 году.
Сведения об изысканиях ребят из одесского школьного пушкинского музея достигли редакций некоторых чехословацких газет. Появилась статья в журнале «Мир социализма» (Svet socializmu) о том, что в Бродзянах находится единственный в Европе литературный музей Пушкина и что копии документов – экспонатов этого музея – представлены на стенде в школьном Пушкинском музее в Одессе. Статья называлась «Brodzani medzi exponatami». В результате одна из газет Чехословакии (едва ли не главный орган компартии ЧССР «Руде право») заказала моему другу статью о коллекции основанного Попелюхером музея и о связях между Бродзянским и школьным Одесским музеями. И Илюша послал в газету статью и фотографии. Все это было почти сразу же опубликовано. На имя моего друга был переведен гонорар в чешских кронах.
И тут оказалось, что у Попелюхера нет официальных разрешительных документов от Всесоюзного общества по охране авторских прав (ВААП) на публикацию за рубежом, и поэтому ему выплатят гонорар просто согласно действующему обменному курсу, рублями. Если бы разрешение было, то гонорар ему был бы выплачен сертификатами Внешпосылторга, что давало возможность «отовариться» в пресловутой «Березке».
Нищему советскому учителю отовариться в «Березке» – такой возможностью пренебречь было нельзя. И Илюша попросил меня выяснить возможность получить требуемое разрешение от ВААПа. То есть посетить правление этой организации в Москве и рассказать о проблеме, возникшей в связи с публикацией статьи о школьном музее в Одессе и его связях с музеем Бродзянским. И попросить помощи.
Тогда я не был информирован о том, что ВААП – это очередная гебистская контора, в задачу которой входит отнюдь не охрана прав советских авторов за рубежом, а охрана властей и партийных боссов от ненужных для них зарубежных публикаций этих авторов. Не зря гебисты, видимо, по наводке ВААПа потратили столько сил и средств для выявления таинственных авторов сатирических повестей и рассказов Николая Аржака и Абрама Терца, на протяжении десяти лет публиковавшихся в Европе без разрешения ВААПа. Позорный процесс Даниэля и Синявского, явившийся результатом усилий гебистов, до сих пор на памяти многих из нас…
И вот я отправился в одно из зданий ВААПа, находившееся в Москве на Большой Бронной. После мыканья по коридорам этого ведомства я попал в большую комнату, где за столами с бумагами сидели разнообразные дамы. Я обратился к старшей из них и изложил мое дело. Дама сразу сказала, что дело это – мертвое, ибо мой друг не запасся неким «актом экспертизы», который, по ее мнению, должен был быть оформлен аж в нескольких организациях: Пушкинском доме в Ленинграде (это Институт русской литературы АН СССР) или в Академии наук Украины, в ее институте литературы, а также в областном отделе народного образования. Я ахнул: для опубликования в газете заметки о деяниях школьного пушкинского музея нужно тревожить столь высокие организации! В чем тогда смысл оперативной информации в газете, если для ее появления нужно потратить куда более месяца для оформления подобного акта экспертизы? Это же не книга, не журнальная статья, - взывал я к здравому смыслу чиновницы. «В чем-то Вы, конечно, правы, - заявила она, - но таков регламент. Более того, мне кажется, что Ваш друг нарушил некоторые наши правила, имеющие силу закона. Давайте я соединю Вас с нашим юристом. Она сидит в другом здании». И меня соединили по телефону с другой дамой. Я снова изложил проблему со статьей в чешской газете, музеем в Бродзянах, ребятами-музейщиками и т.д. В ответ в трубке зазвучал металлический голос, ровно, без интонаций, бесстрастно излагавший правила подготовки авторских материалов для опубликования за рубежом. Помню, что я, прикрыв рукой микрофон трубки, даже спросил у сидевшей рядом со мной дамы: «Она что, подключила какую-то механическую запись?» Дама ответила: «Да нет, это она так излагает свои мысли».
Между тем «наш юрист» в штатском (впрочем, не знаю, была ли на ней форма: я слышал только голос) продолжила чтение правил и завершила его таким пассажем: «Таким образом, Ваш товарищ нарушил пункты такие-то действующих правил и должен быть привлечен к ответственности за это. Где он сейчас находится?» Тут я начал подозревать, что эта контора – совсем не сродни ЖЭКу, и обрадовался тому, что я не назвал ни город, ни школу, ни фамилию. Я не удержался и громко сказал в трубку: «Большое спасибо за информацию. Я хочу сказать, что один поэт даже посвятил вашему ведомству короткое стихотворение:
Печати русской доброхоты,
Как всеми вами, господа,
Тошнит ее – но вот беда,
Что дело не дойдет до рвоты».
Вот такая детская выходка… Я все еще не понимал, с кем имею дело.
Из трубки послышалось: «Я хочу услышать имя! Назовите мне имя и фамилию!» Мне почему-то вспомнилась сцена из «Паяцев» Леонковалло, когда обезумевший от ревности Канио требует на сцене у Недды имя ее возлюбленного, крича: «Il nome! Il nome!» («Имя! Имя!»)
Я ответил достаточно громко: «Федор Иванович Тютчев» и положил трубку. Затем поблагодарил присутствующих и быстренько удалился.
Хотя Контора при желании могла бы разыскать моего друга, основываясь на сообщенных мною данных (пушкинских школьных музеев в то время в стране было всего три или четыре, а с Чехословакией связан был только один из них), никаких последствий этот мой визит в ВААП не имел. Илюша получил гонорар в рублях – и то кто-то из родителей его учеников оказал бедному учителю протекцию.
До «рвоты» дошло дело только через десять лет…