Ранним июньским утром у входа в школу № 43 на ул. Гоголя шумно и весело собиралась группа пожилых мужчин. Каждого приходившего встречали объятиями, рукопожатиями, шутили, смеялись. На счастливые лица седых людей было приятно смотреть. Это была встреча моих одноклассников, окончивших школу ровно 50 лет назад.
К сожалению, в этот раз смогли приехать в Одессу только пятеро (один – из США, трое – из Москвы, один – из Запорожья) и семеро жили тогда в Одессе. На прежние встречи, традиционно проводившиеся каждые 5 лет, съезжалось значительно больше моих товарищей: воистину «иных уж нет, а те – далече». Именно поэтому я решил написать о своих одноклассниках, о нашей дружбе, которая встречается не часто.
В нашей классной комнате, казавшейся в юности большой и просторной, теперь занимаются ученики младших классов. Мы с трудом втиснулись в маленькие парты, каждый на свое место, которое помнили все годы. Видимо, сами стены класса вызывали воспоминания о запомнившихся случаях из тех далеких лет, о наших учителях. С них и начну.
Впервые мы по-настоящему созрели для общей встречи только через 20 лет после окончания школы, в 1973 году. У меня хранятся шутливо-серьезные анкеты, которые заполнил тогда каждый из 25 участников. На вопрос «Кто из преподавателей больше всех запомнился и почему?» 17 назвали имя Арона Евсеевича Рашковского. Действительно, Арон (а иначе мы его между собой не называли) выделялся на фоне других, многие из которых были прекрасными учителями, с любовью относившимися к нам.
Хорошо помню, как к нам в 7-й класс впервые вошел новый учитель – небольшого роста, черноволосый, представился и сразу же, не дав нам расслабиться, начал излагать новую тему по математике. Его уроки были всегда очень насыщены и интересны. Он не терпел, когда его отвлекали, а если это все же происходило, в лоб виновнику летело то, что было у Арона под рукой: мел, учебник, даже классный журнал. Такие методы воздействия, мягко говоря, не соответствовали педагогическим канонам, но мы очень скоро стали прощать ему все. Он был влюблен в свой предмет и увлекал в мир математики нас, ярко и образно рассказывая о понятиях, вроде бы сухих и далеких от нашего мальчишечьего восприятия.
Постепенно Арон Евсеевич создал в классе атмосферу заинтересованности, здорового соперничества, где не только им, но и нами ценились логичность доказательства, оригинальность и простота решения. Его любимый комментарий правильного, но не очень рационального решения задачи: «Ты поехал на Большой Фонтан через Москву».
Чувство юмора у него было отменное, оно удивительно органично сочеталось с серьезностью подхода к преподаванию. Помню, когда в очередной раз на уроке я донимал его своим уточняющим вопросом (по его мнению – излишним), Арон Евсеевич вместо ответа вдруг спросил с неповторимым акцентом: «Гаузнер, ты знаешь, где у человека печенка?» Когда я растерянно показал на себе расположение этого органа, он торжествующе крикнул: «Вот там ты у меня сидишь со своими вопросами!»
Когда Арон был, что называется, «в ударе», он не входил, а вбегал в класс и уже от двери начинал говорить: «Сегодня у нас очень сложная тема, поэтому не отвлекайтесь, нельзя терять ни минуты». При этом классный журнал иногда летел через головы сидящих на первых партах и плавно приземлялся на учительский стол, опережая метателя.
На осенние и зимние каникулы Арон Евсеевич задавал нам по 50-60 задач, взятых не из задачника и требовавших не только знаний, но и сообразительности, «гимнастики мозгов». Называл он такие задания «эшелонами». Все старались их выполнить. Дело было даже не в отметке, а в оценке и Ароном, и товарищами твоих качеств. Пожалуй, воспитание у нас такого отношения было не менее важно, чем полученные знания.
Математика раскрывалась с неожиданной для нас стороны. Я хорошо помню, как Арон вроде бы примитивным способом объяснил трудно представляемое нами понятие бесконечно большой величины: «Назовите самое большое число, пришедшее в голову». «Миллион». «А я говорю – миллион один!» «Миллиард». «А я говорю – миллиард один!» и т.д.
Учившиеся у Арона Евсеевича на «твердую тройку» обычно меньше четверки на вступительных экзаменах в институт не получали. А «четверочники» часто сдавали математику на «отлично».
Арон Евсеевич был на фронте все годы войны офицером-артиллеристом, окончил войну в Германии. На втором нашем традиционном сборе не смог присутствовать из-за участия во встрече с однополчанами в Москве. На последнем фото он запечатлен во время пикника, проходившего на заросшем травой островке на Турунчуке (это был второй, неофициальный день нашей встречи в 1973 г.). Арон Евсеевич сидит в шляпе на перевернутом ведре и очень по-доброму смотрит на наши веселые лица. «Низко кланяюсь ему» – к этим словам из анкеты Володи Маргулиса я с любовью и почтением присоединяюсь.
Нашим классным руководителем была преподаватель химии Марта Максимовна Фурсина. Первое, внешнее впечатление – настоящая «училка»: строгое лицо, размеренная негромкая речь, неброская одежда, гладко зачесанные и стянутые сзади волосы. Но вскоре мы убедились, что это – совсем другой человек: душевный, заботливый. Она действительно иногда бывала строгой, но всегда справедливой.
Однажды мы всем классом ушли с уроков в кино (колебавшихся мягко, но настойчиво вели под руки). Это было ЧП, разразился скандал. Марта Максимовна сказала нам коротко: «Ребята, вы меня очень подвели. Прошу вас больше никогда так не поступать». После этого она поручилась за нас перед администрацией школы и убедила не делать оргвыводы. Больше мы ее коллективно никогда не подводили.
Один из нас, Алик Шилин, ставший потом крупным руководителем (о нем речь впереди), написал в своей анкете: «На последнем педсовете всерьез собирались не допустить меня к выпускным экзаменам. Выручила, как всегда, Марта Максимовна».
Классным руководителем она была своеобразным: поощряла нашу активность и самодеятельность в широком смысле этого слова. Конечно, она нас и направляла, и подправляла, но тогда нам казалось, что мы все делаем и организуем сами. Например, без чьей-либо помощи мы создали хор, что для нашего мужского класса было достижением, и успешно выступали и в школе, и в Доме Ученых. Для того, чтобы провести школьный вечер с танцами, на который можно было пригласить девочек из соседних женских школ № 36 и № 37, нужна была музыка. Ни пианино, ни радиолы в школе не было. Тогда мы устроили субботник по сбору металлолома, собрали его довольно много и на переведенные за это школе деньги взяли в фонотеке напрокат радиолу и пластинки. Никто из учителей в организации этого дела не принимал участия.
Написал эти строки и вспомнил один из эпизодов этого субботника. В начале Военного спуска была старая баня, во дворе которой мы накануне, во время подготовительного рейда, обнаружили какую-то огромную поржавевшую железную бочку. Дружно взявшись, мы с трудом докатили ее до середины двора школы им. Столярского, но были остановлены громкими криками бежавшего к нам мужчины в полувоенной одежде. Им оказался директор бани, который призывал на наши головы страшные беды на простом и уже вполне доступном нам языке. Оказалось, что мы утащили приготовленный для ремонта бани паровой котел. Конечно, к такому проявлению нами самостоятельности Марта Максимовна никакого отношения не имела.
Внешне полной противоположностью Марте Максимовне была преподаватель английского языка Мария Александровна Эннан – высокая и стройная черноволосая красавица, обаятельная и улыбчивая. Мы называли ее «Мэри». Говорила она с чуть заметным, только ей свойственным акцентом, мягко и по-доброму. Язык Мария Александровна знала прекрасно, грамматическими и фонетическими формальностями загружала нас в меру. Зато практической разговорной речью мы овладели довольно прилично, и это потом многим очень пригодилось.
С ее сыном Алимом (теперь – профессором, директором Физико-химического института) я в студенческие годы и первое время после института ходил в походы по горному Крыму, ездил на мотоциклах на р. Турунчук. Бывая в связи с этим у него дома, я с удовольствием общался с Марией Александровной. В 1983 г. Мария Александровна была единственной из преподавателей, принимавших участие в нашем очередном традиционном сборе, – остальных уже не было в живых. Умерла Мария Александровна в весьма преклонном возрасте.
Украинский язык и литературу преподавала Екатерина Юрьевна Олинцева, которую все мы почему-то называли «Баба Катря» – может быть потому, что она выглядела старше других учителей. Ее предметы не были у нас в числе самых важных, так как их знание в те годы практически не требовалось ни для поступления в институт, ни в повседневной жизни. Запомнилась мне Екатерина Юрьевна житейской мудростью и простотой, которую тогда мы в силу возраста по достоинству не оценивали. Ее любимые выражения всплывали потом в памяти в разные моменты моей взрослой жизни: «Риба завжди тхне з голови», «Не говори за інших, завжди говори за себе».
Моя семья вернулась из эвакуации в Одессу только в 1949 г., и я пришел в 7 класс, не зная по-украински ни одного слова. По тогдашним порядкам в течение первого года обучения такой ученик мог быть освобожден от изучения украинского, чем я с удовольствием и воспользовался, не думая о последствиях. В 8 классе в первом же диктанте сделал 37 ошибок и, естественно, получил единицу – более низкой оценки просто не было. Пришлось мне, отличнику по всем предметам, взяться за ум, вернее – за украинский язык. Обучение в нашей школе проходило тогда в две смены – мы, ставшие уже старшеклассниками, учились во вторую смену, а средние классы – в первую. Я стал посещать уроки украинского в пятом классе, с трудом втискиваясь в маленькую для меня парту и вызывая насмешливые взгляды мелюзги.
Видимо, такая самоотверженность принесла требуемые плоды. В конце первой четверти, объявляя оценки за контрольный диктант, Екатерина Юрьевна вызвала меня к столу и перед всем классом торжественно поздравила с двойкой – я сделал всего пять ошибок. Потом она говорила, что поздравление по такому необычному поводу ей пришлось делать впервые. Этот педагогический прием сработал «в яблочко» – в следующей четверти я честно заработал тройку, затем – четверку, а в последней четверти и на экзамене – пятерку; больше проблем с украинским языком у меня никогда не было.
Софья Яковлевна Гасско преподавала русскую литературу интеллигентно и очень профессионально. Правда, чувствовалось, что ее собственные пристрастия относятся, в основном, к произведениям XIX века. Она требовала от нас четкого изложения мысли, грамотного построения фразы, не терпела небрежностей в речи, расплывчатости, пустого многословия. Софья Яковлевна не навязывала нам свое мнение и поощряла, если мы при ответах на уроке, а особенно в сочинениях выходили за рамки «разбора» – так называли официальный учебник литературы, в котором «разбирались» произведения, включенные в школьную программу. Описания в нем «образов» героев этих произведений могли вообще отбить охоту к чтению. Софья Яковлевна рассказывала нам о произведениях и их героях живо и интересно, старалась вызвать обсуждение, поощряла высказывание наших собственных мнений, часто запальчивых, спорных и противоречивых.
Вспоминаю спор о том, как может и должен действовать обманутый муж (поводом были пушкинские Алеко и Земфира). В сочинении на эту тему я изложил свое мнение примерно так: «Неважно, как убивает соперника ослепленный ревностью муж – кинжалом, как Алеко, или на узаконенной обществом дуэли, держа рукой, затянутой в лайковую перчатку, пистолет «Смит и Вессон» новейшей системы. И то, и другое – убийство, на которое человек не имеет права, если он человек». Вот какие выводы, мысли и чувства поощряла у нас, мальчишек, Софья Яковлевна.
Яркое впечатление оставил у меня учитель физики Александр Степанович Высочанский. Он проработал у нас сравнительно недолго, но этого для многих оказалось достаточным, чтобы вызвать интерес к предмету, на котором основаны практически все области техники и многие точные науки. Внешность у него была необычная: высокий, очень худой молодой человек с орлиным профилем и пронзительными черными глазами, которыми он как бы гипнотизировал нас. Мы его уважали и откровенно побаивались, а некоторые просто боялись, хотя он поводов для этого не давал – не кричал, не выгонял из класса.
Объяснял Александр Степанович блестяще, очень четко и вместе с тем образно. Это было особенно важно потому, что в те годы наша школа была очень бедной. Теперешним школьникам и даже их родителям трудно представить, что в школе не было ни физического, ни химического кабинетов, практически не ставились опыты. Поэтому доходчивость и образность объяснений были особенно необходимы. Александр Степанович учил нас логике рассуждений и доказательств физических законов, не терпел заученных формулировок и методов решения задач, которые мы не могли ему четко объяснить. Даже совершенно бесцветное преподавание физики другим учителем в следующем году не разрушило тот фундамент, который заложил Александр Степанович, и я очень благодарен ему за это. Жаль, что он ушел из школы, и мы потом ни разу не встречались.
Добрым словом хочу вспомнить и других наших учителей: историка Серафиму Исааковну Потиху («Суру»), географа Рахиль Иосифовну Севастопольскую («Рухлю»), биолога Елену Николаевну Милонас («Эвглену зеленую»), физрука Георгия Ивановича Драгуцана. О завуче и преподавателе математики в средних классах Кирилле Григорьевиче Бутко мой товарищ Г. Лорбер написал в анкете: «Он запомнился мне сердечностью, душевной теплотой и неподдельной простотой».
Пусть будет всем нашим учителям светлая память!

[Продолжение следует]