Двойная фамилия

Леня Щиголь, интеллектуал и умница, носил двойную фамилию Щиголь-Шенделис, через тире, унаследовав ее от матери до тире и от отца – после. Шутки типа «Щиголь здесь? – Да! – А Шенделис?» - никогда не надоедали. Он перенял профессиональное совершенство от начальника конструкторского отдела литейной оснастки Алексея Алексеевича Птицына: Лене поручали разработку самых сложных объектов. Но после смерти Птицына начальником назначили Ивана Тарасова, а Леня все годы так и проработал старшим инженером.
Леня слыл твердым приверженцем идеи правильного питания: стакан холодной воды по утрам, овощная диета, сало с чесноком. Мы стали закадычными друзьями, с ним было легко и интересно. Он обладал удивительно острой способностью логического анализа, четко раскладывал все по полочкам, чтоб затем сложить в правильном порядке. Даже его заикание не мешало общению, как-то не замечалось, хотя порой замораживало язык до окаменелой неподвижности. Я, по несносности характера, иногда подшучивал над ним, но он воспринимал мои шутки с удовольствием, искренне веселясь. К его 50-летнему юбилею, когда я уже четыре года как был вышвырнут из НИИСЛа и пребывал в отказниках, я написал для него поздравительную поэму. Вот отрывок из нее.
Мне Щиголь – друг, но истина дороже.
Сомненья есть. Они терзают, гложут.
Не будут ли считать авантюризмом
пить утром воду и поставить клизму
одновременно. Ты бы, Леня, мог
устроить встречный, с двух сторон, поток.
Какой эффект! А чистота желудка!
Какие ощущенья! – просто жутко.
И где-то по-большому ты – новатор,
передовик и экспериментатор.
Но Бог с тобой и ху... ой, леший с ним.
Ведь истины еще не знаем всей мы.
Какой пример ты подаешь другим!
Во что ты превращаешь наши семьи!
Моя жена пропахла сельдереем!
Меня морковкой кормит! Но – просчет!
Ведь я с нее не то чтобы дурею,
но как бы это… вроде бы слабею,
а с женщиной и поболтать не смею,
не говоря за что-нибудь еще.
В середине 70-х, когда уже уезжали, Леня завел густую черную бороду, в которой он был похож на ассирийского царя. Бороду восприняли как подготовку к отъезду. В институтских коридорах говорили: «Вы слышали, Леня Щиголь уезжает». А он и не думал, и до сих пор там, в НИИСЛе. Разговоры прекратились только тогда, когда он сбрил бороду.
Как жаль, что они ошибались!
В этих очерках я упоминаю многих моих друзей, но Леня умел дружить, как никто другой. И сейчас, много лет спустя, он сохраняет прежнее бескорыстное качество – быть другом. Нас разделяет толща Земли, но мы преданы друг другу на расстоянии, регулярно обмениваемся письмами, говорим по телефону. Именно он «выпустил меня в свет» – настоял на издании моих стихов отдельными сборниками, взяв на себя в Одессе многотрудные обязанности по подготовке рукописей к печати, взаимоотношениям с художницей и издательством, отправке бандеролей с напечатанными книгами в Лос-Анджелес. Изданием четырех из моих книг я обязан ему, его понятиям о жизненных ценностях, благородным и неизменным.
А когда исполнилось 45 лет его верного служения НИИСЛу, никто об этом и не вспомнил…
С годами накопилось много лет,
похрустывают, как сухой песок,
отламывая, словно от галет,
от хрупкой жизни за куском кусок.
Забвенья ветер в памяти завыл,
воспоминанья загоняя в глушь.
Но если что-то я и не забыл,
то нашу дружбу. Единенье душ.
Какая это радость, если вдруг
дневной рутины рухнет монолит –
мой добрый, незабвенный старый друг
с обратной стороны Земли звонит…

Заявление об увольнении

Главный конструктор института Савва Бураков находился в отпуске, когда меня стали приглашать на совещания к директору. У Николаенко была невнятная манера речи, он мял, жевал, глотал звуки, слоги и целые слова. При этом Евгений Григорьевич очень не любил, когда его переспрашивали. Я почти не понимал, о чем он говорит. Как новичку мне дали место в дальнем углу кабинета, откуда я вообще ничего не улавливал. Ну, мне и пришлось переспрашивать. Николаенко был раздражен. Когда я переспросил в третий раз, он не выдержал: «Вы что, глухой?» Я говорю: «Да, у меня слабый слух». «Ну, тогда пересядьте сюда», - и указал мне на место возле письменного стола, за которым он обычно сидел. Это было козырное место, рядом с местом Доли Ясского и местом отсутствующего Саввы Буракова. Теперь, когда что-то касалось меня, директор поворачивал ко мне голову, громко и внятно повторяя сказанное. Присутствующие давились смехом, но меня не выдавали. После возвращения из отпуска, Бураков в конце первого же совещания изумленно спросил: «Евгений Григорьевич, почему вы все время повторяетесь для Сорокотяжа?» Николаенко недоуменно ответил: «Вы что, не знаете – Сорокотяж плохо слышит!» Бураков едва донес свой смех до приемной, но, как и остальные, меня не выдал.
А место рядом с корифеями на совещаниях у директора так за мной и закрепилось.
После длительных исследований и разработок машина для литья чугунных канализационных труб была изготовлена и установлена для холостых испытаний в опытном цехе института. По окончании болезненного периода наладки, после регламентных семидесяти двух часов безотказной работы вхолостую, Евгений Григорьвич решил показать новую передовую разработку секретарю райкома партии. Из цеха удалили весь персонал, наладчик Коля Загребельный сидел за пультом управления, я как ведущий конструктор стоял рядом для «поддержки штанов», а Николаенко водил гостя вокруг огромной машины и давал ему пояснения. И, как нередко бывает во время демонстрации новой техники, сработал «визит-эффект» – механизм отказал. Я велел Коле не останавливаться и повторять циклы работы машины в ручном режиме управления, но наблюдательный секретарь заметил сбой и задал Николаенко несколько неуютных вопросов. Позже директор вызвал меня на ковер и в присутствии секретаря парткома Пети Калашникова и председателя месткома Жоры Янкевича обложил таким многоэтажным матом, что даже откатчицы на угольных шахтах позавидовали бы: а им не было равных в неформальной лексике (я работал в шахте уже после вывода из-под земли лошадей, но женщин еще использовали на подземных работах, так что знаю это не по рассказам). Заодно я услышал, что он думает обо мне, о моей машине, о теме в целом и обо всех этих «говнопроводах» (канализационных трубах).
Я обиделся. Целый месяц безвылазно в цехе, успешные холостые испытания – и нате вам. И все из-за одного сбоя. Я обиделся и подал заявление об увольнении. Зная манеру директора рвать подобные заявления ведущих специалистов, я свое направил по почте с уведомлением о вручении. Николаенко пришел в бешенство: как это я посмел оскорбить его уведомлением! Но решил не реагировать. Только когда я сдал книги в библиотеку и начал оформлять обходной лист, директор понял – дело серьезно. Не желая терять опытного сотрудника, директор пытался воздействовать на меня через мою жену Аллу и через моего друга Леню Щиголя. Но моя обида не улеглась. Со мной беседовали председатель месткома и секретарь парткома – я не смягчался. И тогда пришел Доля Ясский и объяснил мне спокойно, но решительно, что я дезертирую из команды, в которой каждый на счету, бросаю крупное дело на полпути и что никто в институте, кроме злопыхателей, – ага, вот к чему приводит выдвижение евреев! – не одобряет моего шага.
Я задумался. Хорошо, директор меня незаслуженно оскорбил в присутствии Пети и Жоры, пусть в их присутствии передо мной извинится. Евгений Григорьевич согласился. Позвал Калашникова, Янкевича, Ясского и меня и стоя извинился за несдержанность. «Вы удовлетворены?», - спросил он. «Да». «Тогда забирайте свое заявление». Он выждал, пока я порвал бумагу, и взорвался малопонятной тирадой, где в густой матерной основе угадывались отдельные слова: «уведомление о вручении…», «говнопроводы…», «много о себе думает…».

Директор бушевал, присутствующие улыбались, моя обида улетучилась – все становилось на свои места. Евгений Григорьевич, человек резкий и несдержанный, интересы дела неизменно ставил выше своего эго.
По тем временам у Николаенко был высокий «оклад жалования» – 500 рублей в месяц, который, по слухам, ему установили по распоряжению самого Сталина после начала массового выпуска чугунной кровли на нескольких заводах. Работа имела большое значение для восстановления страны в послевоенный период. За разработку метода жидкой прокатки чугуна Е.Г. Николаенко вместе с профессором А.В. Улитовским и рабочим-заливщиком К.Т. Гетманом был удостоен Сталинской премии в 1951 г.
Как рассказывали, один из лауреатов, Костя Гетман, работая в ночную смену, заснул пьяным на отжигательной печи и угорел.
Николаенко, как руководитель, вел себя твердо и независимо и, конечно же, имел недоброжелателей, как в партийном руководстве города, так и внутри института. Один из бывших сотрудников, задавшись целью ему насолить, собирал слухи о «неблаговидной» деятельности директора. Однажды он написал донос, обвиняющий Николаенко в незаконном расходовании государственных средств на ремонт своей квартиры. В разгар «проверки сигнала» я собирался в очередную командировку и зашел к директору домой за какими-то документами. Он жил в большой квартире в доме на Ласточкина, на спуске, напротив музея Морского флота. Евгений Григорьевич, уверенный в том, что слухи о доносе ходят по институту, водил меня по комнатам, показывая квартиру. Она была в запущенном состоянии, нуждалась в солидном ремонте, но директор не находил времени заниматься домашними делами, тем более такими хлопотными, как ремонт, а делать что-либо для себя лично «за государственный счет» он не привык.
Высокая инженерная карьера Е.Г. Николаенко началась и окончилась тюрьмой. В 1940 г., в возрасте 27-ми лет, работая технологом цеха по изготовлению мин на Одесском заводе сельхозмашин (ЗОР), он был арестован по обвинению в выпуске бракованной продукции (вредительство). Он сидел в одной камере с А.В. Улитовским, знакомство с которым оказалось чрезвычайно плодотворным. В 1973 г. судьба снова круто распорядилась жизнью 60-летнего заслуженного инженера, создателя и руководителя института. Он возвращался в Одессу из загородной поездки. Дорога была влажной от недавно прошедшего дождя. На крутом повороте его машина сбила и убила мотоциклиста. За рулем была любовница Николаенко, но он взял вину на себя. Его судили. После двух лет в тюрьме и такого же срока на Одесском заводе «Центролит» он умер от болезни сердца.
В больнице, в последние дни жизни, он все еще строил планы создания нового конструкторско-технологического бюро, приглашал для переговоров выпестованных им ведущих специалистов НИИСЛа, в том числе и меня. Во мне до сих пор живет смешанное чувство боли от его трагедии и светлой радости от жизни в его доме – КТБ-ЦКТБ-НИИСЛе.

Приятель-директор

Во время следствия по делу Николаенко доброжелатели посоветовали ему потерять партбилет. Он потерял – его исключили из партии и сняли с должности директора института. До суда он работал рядовым инженером в одном из технологических отделов, а начальник отдела Слава Снежной, впоследствии доктор наук (единственный в истории НИИСЛа), был назначен директором и оставался им до своей смерти. Талантливый инженер-исследователь, хитрый и умелый политик, он успешно продолжал технологическое и кадровое направление деятельности основателя института.
Ростислав Лукьянович не чурался выпивки, а приняв дозу, любил петь украинские песни. Я помню, как на свадьбе Илюши и Гали Каневских он выводил задушевным тенорком:
Два кольори мої, два кольори,
оба на полотні, в душі моїй оба,
два кольори мої, два кольори,
червоний – то любов, а чорний – то журба.
Ни для кого в институте не являлось тайной, что сотрудница измерительной лаборатории Римма Галайко была его зазнобой. Ни для кого, кроме ее мужа Димы, технолога-литейщика. Женщина в теле, выше среднего роста, она носила заметный грим и выражение независимости на неулыбчивом лице. Рядом с ней Дима выглядел убого: невысокий и щуплый, ходил немножко боком и тоже мало улыбался. Я их редко видел вместе, да они как-то и не подходили друг другу. Другое дело – Слава: дородный, успешный, уверенный в себе. Римму никто не осуждал, Диму никто не информировал.
Я приятельствовал со Славой задолго до его директорства. Я тоже любил украинские песни и с удовольствием пел вместе с ним, когда случалось. Став директором, Слава не скрывал благожелательного отношения ко мне. Когда умер научный руководитель моей диссертационной работы профессор П.П. Берг, Снежной вел переговоры с профессором Петриченко о помощи мне. Слава ввел меня в экспертный совет и экспертную комиссию института.
Организационно НИИСЛ подчинялся Техуправлению Минстанкопрома СССР. Однажды Техуправление поручило институту сделать доклад заместителю министра о современном состоянии техники и технологии заливки чугуна в литейные формы в связи с намечавшимися значительными закупками оборудования за рубежом. (Я написал эту деревянную фразу и огорчился, что мне не удалось выразиться нормальным, живым языком). Меня направили в месячную командировку на заводы Министерства Автомобильной промышленности, где были установлены заливочные машины немецких, шведских и американских фирм: в Москву (ЗИЛ), Тольятти (ВАЗ), Набережные Челны (КамАЗ), Ярославль (Моторный завод), Тутаев (завод автозапчастей) и другие. Две недели я копался в библиотеке Министерства Внешней торговли, изучая фирменные журналы. Предполагалось, что написанный мною доклад представят главный конструктор Я.М. Рывкис и завлаб заливочных машин В.М. Кудринский. Ростиславу Лукьяновичу этот расклад не понравился: все тонкости дела знает один, а докладывать будет другой. Он сказал мне: «Надо показать тебя руководству» и очень деликатным образом назначил докладчиком меня, устроив в своем кабинете репетицию доклада, на которой выступил в роли придирчивого замминистра. Перебивая главного конструктора, читающего доклад, он задавал неожиданные вопросы. На некоторые из них Рывкис не знал ответа и говорил: «Надо спросить у Вити (Кудринского)». Слава переадресовывал вопрос Вите. Витя говорил: «Надо спросить у Сени (Сорокотяжа)». После третьего или четвертого безответного вопроса Слава сказал: «Так. Доклад будет делать Сеня. А вы» - к Яше и Вите - «будете менять диапозитивы». Повторной репетиции он не устраивал…
В 1976 г. я ожидал получения квартиры, был первым в институтской «списочной очереди». Квартиры распределяли на совместном заседании партбюро и профкома профсоюза. Я посетил почти всех членов на дому, проводя агитационно-организационную работу, с одними – добрым словом, с другими – с помощью бутылки спиртного или флакона духов. Р.Л. Снежной был в отпуске, отдыхал в санатории им. Чкалова. Я пришел к нему с двумя бутылками коньяка. Он сказал: «Так. Одну разопьем вместе, другую оставим на потом. Зря ты, Сеня, приперся. Я и так собирался им позвонить и поддержать тебя».
Я законно претендовал на двухкомнатную квартиру: моя семья состояла из 4-х человек. После распределения квартир мне рассказали, что во время обсуждения моей кандидатуры выступил рабочий институтского опытного завода, сталевар (не могу себе простить, что фамилия этого человека выпала из моей памяти), и сказал: «Я категорически против. Нельзя Сорокотяжу дать двухкомнатную квартиру. Он защитит диссертацию, получит право на дополнительную комнату и снова влезет в очередь. Нет, мы должны сразу дать ему трехкомнатную, и чтоб он нам больше не морочил голову!» Так, нежданно-негаданно, единственная трехкомнатная квартира из выделенных институту досталась мне.
Симпатия Снежного ко мне простиралась до определенной черты. Когда я надумал перейти в технологический отдел, надеясь на возможность быстрее завершить работу над диссертацией, он отказал мне: «Я не собираюсь заменять опытного конструктора начинающим технологом».
По случаю шестидесятилетнего юбилея профессора Одесского Политехнического института Оболенцева, на кафедре которого велись исследования, связанные с литьем в керамические формы, Слава попросил меня написать поздравление в стихах. После торжества, где Снежной зачитал поздравление, Слава рассказал мне, как живо его восприняли юбиляр и гости, в особенности строчки:
Там слышны скрежеты и стуки,
там Оболенцев и дружки
грызут керамику науки
и разгрызают в черепки.
«Оболенцев восхищался стихами, - улыбался Слава, - я ему назвал имя автора и сказал несколько слов о тебе. Может быть, пригодится в будущем».
Не пригодилось. Вскоре я подал в ОВИР заявление о выезде в эмиграцию. Отдел виз требовал справку с места работы «об отсутствии материальной и другой задолженности». Мой приятель-директор сказал мне: «Сеня, я не могу не дать тебе справку. Но и оставить тебя в институте я тоже не могу: мне не нужен главный конструктор проекта, который в любой день развернется и уйдет. Так что, справку я тебе дам только в обмен на заявление об увольнении по собственному желанию. И давай сделаем это тихо, в институте немало ваших, мне с ними работать». Жаль, никто не видел сценку в его кабинете, когда он со справкой в правой руке протянул ко мне левую руку, чтоб взять заявление. Слава немножко косил одним глазом, я раньше не обращал внимания, но в этот момент заметил – мне казалось, что он смотрит мимо, на кого-то позади меня и сбоку. После обмена бумагами он вышел вместе со мной в приемную, где всегда были 5-6 сотрудников, и, обняв за плечи, громко пожелал мне благополучно добраться до места и хорошо там устроиться. И снова я заметил, что он смотрит на кого-то за моей спиной. На этот раз я точно знал – на сотрудников, разинувших рты, наблюдая трогательное прощание. Я подумал: а ведь действительно косит…
Я не получил выездной визы и попал в отказники. Меня нигде не брали на работу, а если брали, то выставляли через 3-4 дня, как только до начальства доходило, что я «в подаче». И поскольку я не работал, меня могли выселить из Одессы, как тунеядца. В нашем парадном на втором этаже размещался опорный пункт милиции. Меня туда вызвали и предложили подписать протокол, в котором говорилось, что я уволился и вот уже полгода не работаю, а значит, подлежу выселению. Я сказал милицейскому капитану: «Не я уволился, а меня уволили». Он говорит: «Я звонил твоему директору, он утверждает, что ты – по собственному желанию». «Да нет же, он вынудил меня обменять заявление на справку. Он – порядочный человек и не мог меня подставить». «Порядочный? Директор – и порядочный? Я сейчас ему позвоню, а ты возьми параллельную трубку и сам убедись, какое он говно». Из трубки зазвучал голос моего приятеля-директора с раздраженной интонацией: «Не знаю, что он вам наплел, но я же объяснил уже, никто его не принуждал, он сам уволился».
Капитана позвали в соседнюю комнату, я воспользовался случаем и исчез. В течение двух месяцев скрывался, жил у родственников и друзей. Потом компания по выселению тунеядцев практически прекратилась, я вернулся домой, но долго еще задавался вопросом: зачем Ростиславу Лукьяновичу понадобилось меня топить? Может быть, он думал: я ему симпатизировал, а он меня предал…

[Продолжение следует]