«Волга» плавно катилась по одному из лучших в стране шоссе Москва-Симферополь. Сталин умер, но страх возможных репрессий, почти генетический, еще трепетал в сердцах советских людей. Только в гуще советского народа в отношении сталинских репрессий, тюрем, лагерей, лесоповала могло родиться такое краткое, все объясняющее и даже прогнозирующее: «Кто не был, тот будет. Кто был – не забудет». И в это же время издевательским диссонансом звучал вышедший из недр идеологического отдела ЦК партии и озвученный самим «Отцом и Вождем всех народов» лозунг: «Жить стало лучше, жить стало веселее!»
Солнце нежарко светило в этот ранний утренний час. Роса на обочинах, да и на самом асфальте, еще не высохла и парила синеватым облачком, словно легкий папиросный дымок. Мелькавшие по бокам от трассы пшеничные поля обильно цвели яркими крупными маками, вперемешку с не менее впечатляющими васильками, что свидетельствовало о скудости трудодней, получаемых колхозниками. Ведь красивые – но сорняки. Мы порой останавливались, собирали охапки этих полевых цветов. Но маки недолговечны. Быстро сморщивались и понуро опускали головки вдоль непрочных стебельков. Васильки держались куда более стойко.
Мы только-только пересекли Днепр по гребню Каховской ГЭС, минули Новую Каховку и катили где-то в районе Мелитополя по дороге в Крым, имея в виду конечным пунктом отпускного путешествия Северо-Кавказскую Анапу. На сей раз, кроме меня с женой, в поездку отправилось старшее поколение: мой отец – главный терапевт Львовского облздравотдела, доцент Михаил Львович Оснос, моя теща – фтизио-хирург Полина Моисеевна Шойхет, умудрившаяся незадолго до этого сломать левое предплечье и потому отправившаяся в путешествие с загипсованной, фиксированной косынкой рукой… Не торопитесь злорадствовать. Я был очень огорчен этим обстоятельством, ибо моя теща не попадала в ряд общих представлений об оных. Без преувеличения – она была мне второй мамой.
На причине поездки папы следует остановиться несколько подробнее. Вообще в своей жизни он никогда и никуда на отдых не ездил, ссылаясь на то, что он ведь и так на курортах, т.е. в созданных им самим санаториях и домах отдыха, где отец и директорствовал. Но теперь работа отца носила другой характер, и нам удалось уговорить его взглянуть на последствия его же былых крымских трудов. Ведь именно он был создателем курортного треста «Южбергкрым», т.е. всех санаториев, домов отдыха, пансионатов и курортных поликлиник вдоль Южного берега Крыма, от Гурзуфа до Симеиза.
Он собирался в дорогу с особой тщательностью, отбирая только безусловно необходимое в пути и на отдыхе. Вообще, он всегда и во всем был необычайно аккуратен и педантичен. Между прочим, он взял с собой в дорогу и свою любимую паркеровскую чернильную авторучку, от чего я его, как мог, отговаривал. Дело в том, что она имела свою необычную историю. В начале 30-х годов, лечившийся в Крыму в мисхорском санатории «Коммунары» немецкий прогрессивный писатель-антифашист Фридрих Вольф подарил ее папе в знак дружбы и признательности. Она была массивной, с прекрасным золотым с иридиевым кончиком пером, красивого малахитового цвета. А главное, содержала необычно много несмываемых чернил, т.к. имела объемистый резиновый баллончик, а на боковой стенке золотой рычажок, которым баллончик сжимался и разжимался, наполняясь чернилами. Такого типа ручки в свое время, лет через двадцать после «Паркера», выпускал московский завод «Союз». Писатель презентовал также про запас и несколько флаконов с качественными чернилами производства «Фарбениндустри». От наших чернил перо забивалось, ручка не работала, и ее приходилось промывать спиртом.
Почему я так подробно останавливаюсь на описании ручки, вы поймете из дальнейшего рассказа. Я убеждал отца оставить ручку, дорогую ему как память, дома, т.к. она может потеряться в дороге. Ничего не помогло. Он заявил, что будет ею вести дорожные заметки. Вообще бездельничать, просто отдыхать в законном отпуске он не мог...
Мы ехали и наслаждались утренней прохладой и отсутствием пыли, преследовавшей нас на украинских дорогах в этот особо знойный август. А исколесить таких дорог в эту поездку нам пришлось немало. Из Львова мы еще заезжали в Киев, где взяли с собой моего двоюродного брата, в то время кандидата технических наук, старшего научного сотрудника киевского НИИ стройматериалов Льва Павловича Черняка, очень веселого и остроумного малого. Он всю дорогу развлекал нас.
Так мы ехали, слушая его байки, пока ни углядели слева от дороги в низине большое село в цветущих и плодоносящих садах. Женщины потребовали заехать в него, дабы запастись свежими фруктами и, возможно, молочными продуктами на дорогу. В Крыму, мол, будет куда дороже, ибо в разгаре «золотой» курортный сезон.
Мы пересекли шоссе и стали с горки, по проселку, спускаться к селу. Неожиданно из придорожных кустов вынырнул милиционер и жестом потребовал остановиться. Он поманил пальцем к себе водителя, т.е. меня. Я вышел из машины, недоумевая, в чем мы могли нарушить правила движения. Ведь пересекали мы шоссе через пунктирную разметку и, спускаясь с горки, не превышали скорость...
Но меня заинтересовало не столь это, сколь облик милиционера. Это был образец чистоты, аккуратности и, по-видимому, исполнительности. Его нужно было бы взять в центральный офис милиции и выставить как образец в витрине под стеклом для всеобщего обозрения. Дело в том, что тогда только ввели новую зимнюю и летнюю милицейскую форму. Он был, естественно, в белоснежной летней. Лейтенантские погоны сияли на безукоризненно подогнанном кителе, застегнутом, несмотря на летнюю пору, на все пуговицы, начищенные до блеска. Тщательно отглаженные брюки касались лакового блеска ботинок. Наверное, он носил с собой бархотку и чистил ботинки где-нибудь в кустах. Иначе трудно понять, как он мог сохранить их блеск на этой пыльной проселочной дороге. К тому же он был перепоясан во всех направлениях новюсенькими портупеями с милицейским свистком на кожаном ремешке в кармашке портупеи у левого плеча. У поясного ремня справа оттопыривалась кожаная, видимо только со склада, пустая пистолетная кобура...
Я так и не понял, по какой причине он нас остановил. Ни о каких нарушениях дорожных правил он не сказал, хотя попросил предъявить документы. Мне показалось, он просто хотел продемонстрировать себя. Мы в этом селе оказались редкими «зрителями», частых встреч со «столичными» у него не выпадало. Вообще он, видимо, был добрым малым. Начав разговор в строгом тоне, вскоре смягчился, расплылся «рязанской» улыбкой и уже с полным добродушием начал возвращать мне документы...
И тут вдруг появился выскочивший из машины разъяренный мой папа, одетый, хоть и в дороге, не менее тщательно и при галстуке, с раскрытым блокнотом в одной руке и со знаменитой, полностью заправленной несмываемыми чернилами ручкой, в другой. Я не ожидал от него прыти, с какой он подскочил к милиционеру.
- На каком основании, - захлебывался он, - вы задерживаете моего ребенка!? (Это меня-то – мужа и отца). Вы мне ответите!! Так вам это не пройдет!!...
И так далее и тому подобное…
Быстро остановить отца и растолковать ему, что все в порядке, не удалось. Ведь Михаил Львович, преисполненный чувства оскорбленного достоинства, защищая своего отпрыска, не только кричал, но и по-еврейски жестикулировал. Его карающая десница, вооруженная «Паркером», чертила в воздухе «тюремную решетку» для милиционера… И тут я убедился, что не только ручки фирмы «Союз» текут, но особых нагрузок не выдерживает даже «Паркер». Ручка чертила «тюремную решетку» не только в воздухе, но и по белоснежной милицейской форме. Пока этого, кроме меня, не заметили ни отец, ни милиционер. Будь это при жизни Сталина, отец мог бы угодить в места не столь отдаленные за создание «наглядной антисоветской пропаганды». Сажали и за куда меньшее.
Между тем отец требовал:
- Ваше имя, отчество и фамилия?
Рука с ручкой продолжала порхать сверху вниз и справа налево. Движения руки напоминали дьяка с кадилом…
Милиционер как-то сдал, несколько побледнел и упорно молчал.
- Имя?! - гремел отец. Милиционер еле выдавил:
- Лев...
- Отчество?! - не унимался отец.
- Зачем вам? - молвил Лев, больше в этот момент похожий на съежившуюся кошку.
Остановить отца мне не удавалось.
- Немедленно отчество! - гремел отец.
- Давидович - с трудом уловили мы.
- Фамилия?! - требовал отец, продолжая размахивать «Паркером».
Лев Давидович, стало казаться, начал уходить в землю.
- Фамилия!! - прокурорским тоном требовал Михаил Львович Оснос, переполненный праведным гневом.
Казалось, лейтенант милиции Лев Давидович упадет в обморок, когда он еле слышно, чуть ли не заикаясь, произнес:
- Тро-ц-кий...
Вот тут-то оторопел и отец. Не только от услышанного, но и от увиденного.
Форма Льва Давидовича!! Такое изобразить, убежден, не смогли бы не только корифеи авангарда Малевич и Кандинский, но даже такие чудотворцы, как Сальвадор Дали или сам Иероним Босх. Сценка была более впечатляющей, чем финал лучших постановок гоголевского «Ревизора»! И при этом Л.Д. Троцкий еще не заметил, во что превратился его наряд, как и его полный тезка в свое время не предвидел, кем и чем обернется для него Иосиф Виссарионович. Но отец уже все видел, что я понял по его несколько отвисшей челюсти. Он перестал сопротивляться и дал срочно усадить себя в машину.
Я, не разворачиваясь, задним ходом «взлетел» на трассу и полностью выжал педаль газа. Мне казалось, что вдали звучал милицейский свисток, но попутчики это отрицали.
Все же думаю, если бы милиционер Лев Давидович Троцкий знал, что фамилия Оснос из той же пятой графы, что и Хаймович, надо полагать, поведение его было бы другим.
Фрукты и молочные продукты пришлось покупать в Крыму и Анапе уже втридорога. А дальнейшие путевые заметки отцу пришлось делать карандашом.