Одесский художник Владимир Баранов-Россине, основоположник светомузыкального кинетизма в искусстве авангарда, изобретатель.
Посмотрим на календарь, а там, хотите верьте, хотите нет, 1910 год. Париж! Мечта художников и аристократов духа. У 22-летнего Владимира Баранова, молодого художника, вся жизнь впереди. Он не утомляет себя ежедневными штудиями. Главное, сохранить свою манеру письма, свой дух, свое видение времени. «О, сколько еще хочется создать!» – художник испытывает постоянный творческий зуд. Как жить без этого! Ему нужно многое успеть сделать!
В 1909–10 годах Баранов отправляется через Германию в Париж. Он, конечно, не мог не встретиться с Василием Кандинским, и об их встрече еще пойдет речь дальше.
Неординарная личность – молодой художник – поселяется в «Улье», знаменитом парижском Доме художника, где рядом работают Марк Шагал, Хаим Сутин, Осип Цадкин, Амадео Модильяни, Фернан Леже, Александр Архипенко, Робер и Соня Делоне. В это время начинается его дружба с Робером и Соней Делоне, с которыми он близко сошелся и дружил всю жизнь, как со многими художественными личностями, определяющими дух эпохи.
Бурлящий, звенящий и благоухающий поэтическими и яркокрасочными мотивами век! А еще надломный, уничтожающий, предреволюционно-перестроечный и воинственный. Так или иначе, эти мотивы находят отражение в творениях художника. В таком «Улье» каждый художник, как пчела своего времени, откладывает на полотнах в свои соты сладкий, тягучий нектар, переработанный ее Сущностью в мед. Этот «мед» застывает причудливыми мазками или заглаженностью поверхности, с которой попадает на рецепторы нашего восприятия. До сих пор это живо! Смотрите, какая «сладенькая» картинка: в синем предвечернем мареве девушка с хорошенькой куколкой на коленях. Сколько в ней наивности и душещипательной радости! Это – художника Владимира Баранова мир. Похоже, эта фарфоровая, затаившая в глубине красок синий туман грусти о мимолетности жизни куколка на руках – одна из моделей мира Мастера. Его визитная карточка жизни во всей наивной и трепетной чистоте.
Все члены парижского художественного «улья», сообщаясь друг с другом, влияли и взаимопроникали в творческую структуру друг друга. Вместе с Робером Делоне, создателем и теоретиком орфизма, Баранов-Россине увлекся идеей выразить динамику движения и музыкальность ритмов с помощью «закономерностей» взаимопроникновения основных цветов спектра.
Совершив свой марш-бросок от Херсонщины, где он родился, Одессы и Санкт-Петербурга, где он учился, молодой еще, эпатажно настроенный, желающий найти свой мир искусства и даже технического изобретательства, Владимир начинает менять свое окружение, начиная с самого себя.
Вначале – фамилия, имя. Баранов для такой личности слишком прозаично.
Учитывая его последующие создания, его путешествия по Мекке творчества, сферы интересов и достижения в них, я бы дала ему эту вторую фамилию «да Винчи». Почему, поймете позже.
Он ведь еще не знает всего, что с ним произойдет, он спешит жить. Его устремлениям нужно найти подходящее русло. И художник берет имя, вернее, часть имени коня главного литературного рыцаря Дон-Кихота – Россинанта: вероятно, это вдохновляет его на поиски своего романтичного мира, а также предваряет и последующие наши встречи там. Хотя бы как эта с Вами, дорогой читатель!
Итак, Владимир Баранов становится Барановым-Россине.
Меня его фигура заинтересовала именно связью с моим родным городом. В архивах Одесского художественного училища должны быть документы, свидетельствующие: «Шулим-Вольф Баранов, урожденный 1 января 1888 года (по нов. стилю) в селе Липатихи Таврической губернии, в 1908 году окончил Одесское художественное училище и получил диплом учителя рисования и черчения». Сто лет назад он ходил по тем же коридорам, что наши достославные современные художники. Наверняка он проходил мимо и обратил внимание на красавец-дом в необарочном стиле со множеством украшений в архитектурных элементах в близлежащем и примыкающем к Новому Рынку районе, его ровесник, возведенный в 1888 году, носящий как дополнительное украшение эту дату на фронтоне: Дом Щербакова – герой одного из моих рассказов, в котором мне посчастливилось прожить бОльшую, сознательную часть жизни.
Но в провинции у моря, как наш город называют, двадцатилетнему молодому человеку уже тесно. Он едет в альма-матер художников – Санкт-Петербургскую академию художеств. Такая традиция прослеживается до этих дней. Многие художники получили блестящее образование в северной Пальмире.
Но Владимира манят дальние просторы. В воздухе носятся постимпрессионистские идеи, новый авангард, первые абстракции, парижские салоны, дягилевские сезоны и настроения… зачем тратить время на классические штудии. Жизнь теребит: скорее, скорее, скорее… Он что-то постоянно мастерит, экспериментирует, создает новые приборы. Грядет эпоха научно-технического прогресса…
За пропуски занятий Баранова отчисляют после первого курса. Будто специально добивался такого результата. Не все могут вынести первоначально утомительные штудии, постановочные натюрморты, копирование частей тела, композиционные экзерсисы, как музыкальные гаммы, сотни раз повторяемые изо дня в день. Его ждет Движение – метафора творчества-вечности – способ его жизни. Где-то можно проследить раздаваемые вслед упреки. Нехудожнику трудно понять Художника!
В начале 1910 года он участвует в выставках русского авангарда вместе с художниками Михаилом Ларионовым, Натальей Гончаровой, Давидом Бурлюком, Александрой Экстер и другими молодыми живописцами, ищущими новые пути в искусстве. Он участвовал в первых выставках русского авангарда: «Стефанос» (Москва, 1907–1908), «Звено» (Киев, 1908), «Венок-Стефанос» (Петербург, 1909), «Импрессионисты» (Петербург, Вильно, Берлин, 1909–10).
Баранов выставлялся и в Осеннем салоне, и в Салоне независимых, а также на выставках авангардистов в Цюрихе и Амстердаме. В Салоне независимых он выставил первые полихромные кубистические скульптуры.
…Назвала его «да Винчи»: ведь его новый код – код нашего земляка, что очень важно, – заставляет размышлять: как и почему так произошло, где истоки его многообразия как художника, изобретателя, демонстратора своих новшеств, преподавателя?! Почему все же его имя не попало в золотой фонд русского авангарда, хотя он постоянно экспериментировал, сумел выразить своим творчеством дух эпохи, оставить наследие, свой опыт-код передать последующим поколениям?!
Впитывая в себя, как губка, все течения начала нового, предшествующего этому, века, он состоялся как художник, в творчестве которого отражены все практически стили и направления. По нему можно изучать и кубизм, и фовизм, и супрематизм, даже сюрреализм где-то, зарождающуюся абстракцию и цветомузыку холстов. Когда-то побывала в Вене, и вот что наиболее до сих пор запомнилось, кроме уникальных архитектурных ансамблей Cецессиона, памятников, английских парков… Одно самое курьезное здание – знаменитый Дом Хундертвассера, с сочетанием различных стилей архитектуры в одном фасаде. Там и классицизм, и ампир, и барокко, и рококо и бидермайер: характерные элементы, уживающиеся на уровне уникальных подоконников и их деталей.
Юрий Анненков писал о Баранове-Россине: «В течение многих лет, или – вернее – в течение всей своей творческой жизни он неизменно оказывался (хронологически) в первых рядах самых разнообразных авангардных течений, будь то кубизм или сюрреализм, футуризм, экспрессионизм и так далее до абстракции. Он был спутником и соратником в очень трудных боях, взволновавших художественный мир».
Так в многообразном творчестве Даниэля Баранова-Россине, в Доме его внутреннего мира, уживается все вместе с его непоседливой натурой. Вернее, она отражает, воплощает его «я» в многообразных изобретениях. С увлеченностью ребенка, играючи, он меняет сферы деятельности, чтобы издалека посмотреть на героев своего творчества. Но он не столь наивен и пассивен. У него семья. Он осознает всю ответственность за ее положение. Он на время становится торговцем недвижимостью, занимается коммерцией, создает приборы для проверки драгоценных камней, так необходимые для проведения экспертиз, аппарат для изготовления газированной воды, прибор «мультиперко» для производства химических растворов и очистки жидкости. Даже незадолго до Второй мировой войны он создает, опередив официального изобретателя Жоржа Брака, пятнистый «хамелеон-метод», с названием «пуантилистически-динамичный камуфляж» – рисунок ткани, до сегодняшних дней успешно живущий в армии (запатентован в 1939 году).
Его уникальное художественное чутье заставляет часто менять сферы деятельности, применять зеркала для осмотра поверхности картин издалека, чтобы лучше видеть, что там изображено. Поэтому ближе к нему все же не Шагал, с которым он работал рядом в мастерской, а Леонардо да Винчи, бесконечный изобретатель и выдумщик. А вы видели, как рассматривают и раскладывают картины Леонардо с помощью зеркал?! Как выглядит его «Тайная вечеря», или что заключил в подтексте великий мастер Возрождения, если посмотреть на его вполне возвышенную мадонну через зеркальное отображение, совместив ее две половины… кажется даже кощунственным так препарировать картины, но ведь и его деятельность по препарированию трупов тогда также была предосудительна. Предполагают специалисты, что в таком Зазеркалье именно и содержится код картины. Эксперименты не подлежат морализированию. Только не стоит каждому последующему экспериментатору присваивать ранг первооткрывателя.
Тем-то и высоко подлинное искусство, что, по словам Ницше, «оно несет в себе импульс к поиску изменений». Такие проблемные произведения, изначально заключая в себе вопрос, заставляют снова искать в себе изменения, призывают к ним. Не терпят застоя и повторений. Вот оно, обоснование метафоры движения. Воздействуя на личность, они меняют нашу сущность.
С полным правом можно отнести это положение к такой неординарной личности, одаренному художнику, как Баранов-Россине. Изменяясь сам, проворачиваясь на жизненном полотне, как заводной волчок, он оставляет столь же «заводные» следы для потомков.
Его первая выставка была уже отмечена отблесками северного сияния норвежских фьордов. Первая персональная выставка прошла во время Первой мировой войны в Осло (тогда Христиания), где он уже жил в то время. Искусствоведы, исследующие творчество этого художника, отмечают, что особенно этот период дает возможность не спутать его полотна ни с какими иными. Здесь родился из мотивов суровой природы новый стиль, сформированный под этим влиянием. Теперь его произведения будто окутаны сине-серебристой дымкой севера. Чувствуется дыхание океана, но заряд идет от теплых эмоций, рожденных беспокойной, широкой, безмятежной душой.
«Норвежская рапсодия», «Женщина на юге», «Самовар» – эти картины, выполненные маслом на холсте, датированы 1919 годом. В них активно переплетаются ленты Мебиуса, подчеркивая нескончаемую сущность отображаемого. Увлекшись идеями лейпцигского математика Мебиуса, художник завороженно вращает на полотнах свои ленты-идеи. Растекаются жаркие полосы света, пыхтит вода в самоваре, расцветает женская натура, звучат музыкальные вариации, объединяя все происходящее в один комплект, отображающий Ленту времени того мира. Столько интересных ракурсов и поворотов сюжета, какие фигуры и сочетания деталей, какое сплетение красок, выступающих самостоятельно, то как расцвеченные одеяния средневековых всадников и коней на рыцарских турнирах в замках, то как всполохи сигналов, данных с революционной «Авроры», то как огни Эйфелевой башни в пересечениях ее несущих. Хочется поискать, не может не быть его поэтических произведений!
Новые формы, новые материалы и конструкции ведут за собой. Изобретатель-художник не может не создать что-то в стиле «новое искусство», заявленное уже в то время: из металлических труб, проволоки, пружин, различных материалов он создает новое. «Симфония» и «Ритм» – скульптурные группы, творческое решение которых подчеркивает их музыкально-пластическую сущность. Исполненные в жанре модного тогда экстравагантного геометрического ансамбляжа, они вызывают недоумение.
Полихромная скульптура «Ритм», в которой две фигуры движутся в пространстве музыки и любви, появилась в 1913 году. Зрители не столь приучены к таким новшествам. Разгораются скандалы: «Это профанация искусства!», «Шарлатанство!» – знакомые окрики, адресуемые и новым авангардным работам Кандинского, Малевича, Бурлюка.
В это время, в 1914 году, он создает свой уникальный прибор цветомузыки. Вдохновленный цветомузыкальными опытами композитора Скрябина, создает художник оптофон. Он ни на миг не отстает от времени. В эпоху наступающего технического прогресса клавиши, создающие музыкальную картину, каждому цвету которой соответствует звук, сказали свое слово. Спустя десять лет, в 1924 году, он запатентовал свое изобретение.
Еще до этого момента он получил возможность использовать свой новый «цветомузыкальный клавир», выступая с новыми «живописными» концертами. В нем использован эффект преломления световых лучей. Впоследствии усовершенствованный, его первый оптофон позволил ему с детской непосредственностью развернуть живописно-музыкальное действие и самому давать концерты. Он не стал теоретиком цветомузыки, как Скрябин или Кандинский, с которым у него много общего, он был непосредственным исполнителем, тапером своего волшебного фонаря, не заботящимся о документальной стороне дела.