В тот душный летний вечер меня занесло на “дальние хутора”, в район города, где я родился и вырос, туда, где меня знали все и я знал чуть ли не каждого.
Две пустые бутылки по 0,75 из-под “Рислинга” уже покоились в мусорной урне в подворотне дома, на перилах лестницы которого мы сидели, беседуя о всяком. И вдруг подъехал “Жигуленок”, из него поспешно выскочили очень молодая женщина, а за ней мужчина, и частник тут же укатил. В тусклом свете уличного фонаря мы увидели, как они ругались. Причем женщина делала это на смеси плохого английского и немецкого, обильно удобряя речь правильным русским матом. Прислушавшись и присмотревшись повнимательнее мы поняли, что мужчина, высадившийся вместе с женщиной, – араб. Короткое время они переругивались, потом женщина резко отвернулась от него и, оставив потуги в практике иностранных языков и перейдя на наш, всем понятный трехэтажный, подошла к нам и обратилась с просьбой помочь ей избавиться от своего спутника. Ни я, ни двое моих приятелей никакого желания встревать в конфликт не проявили. Тогда она быстрым и внимательным взглядом посмотрела на нас и сказала, остановившись почему-то именно на мне: “Вот ты, кавалер, не поможешь даме?”. “А почему это я стану помогать?” - ответил я. Тогда она, уперев правую руку в бок и отставив чуть в сторону ногу, глядя мне прямо в лицо, с легким негодованием сказала: “А что, сильно не понятно, почему?”.
Всего мгновение назад я бы ни за что не взялся за это, а тут как будто какая-то неведомая сила столкнула меня с перил. Я взял ее под локоть и быстро повел в подъезд, держа на полшага впереди себя. Войдя в ворота, я сказал ей идти в конец двора, а сам, вынув из урны две знакомые бутылки, стал посреди подъезда. Я был уверен, что араб не отважится войти в подъезд, но он вошел. Тогда я ребром бутылки разбил другую, сделав бандитскую «розочку», и принял угрожающую позу.
Услышав звон разбитой бутылки и взглянув на то, как она выглядит в моих руках, он выругался по-своему, с чувством плюнув мне под ноги, вышел из-под арки подъезда и удалился. Короткое время я оставался на месте, не меняя позы, а через минуту в проеме ворот показались мои приятели. Один из них тихо сказал: “Порядок, он свалил”. Я повернулся и выкрикнул в темень двора: “Порядок”. И пока она, громко цокая своими каблуками, пересекала двор, бросил свое оружие в урну. Подошла она ко мне очень близко, почти вплотную, и с легкой улыбкой игривым тоном спросила: “Кавалер имеет куда повести даму, или дама должна позаботиться о ночлеге?”. Я ответил: “Кавалер имеет”.
Эпизод с арабом, то, как она была одета, ее манера разговаривать и держать себя не оставляли никакого сомнения, что она – валютная проститутка. Содержимое ее сумочки, которое я вытряхнул на середину стола в своей комнате, лишний раз доказало это. Она попросила сигарету. Я встал, подошел к столу и среди кучи презервативов, жевательной резинки, флакончика французских духов, нескольких пачек советских денег и иностранной валюты взял маленький столбик японской газовой зажигалки, выщелкнул сигарету из пачки “Pall Mall” и протянул ей. Она приподняла голову и положила ее на ладонь, упершись локтем в подушку, спросила: “Кавалер прикурит даме сигарету?”. Я смотрел на нее, и в отсвете уличных фонарей, освещающих мою обитель сквозь окна, она казалась мне натурщицей, позирующей в мастерской неизвестного живописца. Я прикурил ей сигарету. Она затянулась и сказала: “Кавалер может угоститься грамотной сигаретой. Дама не против”. Я сказал, что не курю. Она глянула на меня и спросила: “Кавалер спортсмен или бережет здоровье?” Я ничего не ответил. Она опять выпустила клуб ароматного дыма и сказала: “Ну, ну!”
Она ушла ранним утром. После этого случая, так называемой интимной близости между нами не случалось, но время от времени, когда я был один, а она без сопровождения, мы беседовали, и в этих диалогах она неизменно игриво-дразнящим тоном называла меня “кавалером”. “О! Кого я вижу! Кавалер. Один и грустный. Что? Барышня киданула?! Не пришла на свидание? Ничего, не будет Ася, так будет Бася. Это не проблема. Да, если Кавалер не против, дама угостит его коньяком. Нет! Не каким-то бимбером, которым вас поят бармены, а настоящим французским “Наполеоном”!”
В другой раз она возникла как из-под земли и села рядом на бульварную скамейку. Она стала ерничать, называя меня кавалером, и я спросил, всех ли она называет кавалерами? Опустив глаза к асфальту, она сказала: “А ты знаешь, нет… точно, нет!”
В одну из следующих встреч она подкатилась ко мне и в присущей ей манере начала: “Кавалер! В плохом настроении?! У кавалера финансовые проблемы? Ну и что, дама поможет кавалеру. Вот тут, - и она побарабанила своими длинными, ярко накрашенными ногтями по сумочке, перекинутой через плечо, - у дамы есть “грины”, много “гринов”. Дама скинет кавалеру “грины” по хорошей цене, а кавалер перекинет их с выгодой, заработает кучу “лаве”, и сразу настроение у него исправится”. Я всегда отказывался, и, считая меня дураком неисправимым, она разочарованно удалялась.
Последний раз, помнится, это было на Дерибасовской. Я сидел на турникете напротив кинотеатра “Маяковский”, она подошла и повела обычный свой разговор. Тогда меня удивило выражение ее глаз. Тоскливость и безысходность выражали они. Вся она была усталой и нервной. Опять начала предлагать какой-то гешефт, очень выгодный, по ее мнению, при этом достала из своей сумочки пластинку жевательной резинки и, ловко содрав с нее обертку своими длинными ногтями, вдруг неожиданно сунула ее мне в рот… Я почувствовал ярость и со злостью выплюнул жвачку на булыжную мостовую. Когда взгляды наши встретились, я увидел, как собираются слезы в ее глазах. Она резко повернулась и, громко стуча высокими каблуками, ушла.
Мы виделись еще несколько раз, но диалога между нами уже никогда не случалось.
Немногим позже я узнал, что ее сбила машина. Сбила насмерть и скрылась с места происшествия. Поговаривали, что это – дело рук ментовских. Двое их начальников, контролировавших наркотики и проституцию в Южной Пальмире, сгорели. Шло следствие, и некоторые из “интердевочек” стали давать показания…
Была осень 1975 года.

Джеф Хазан
Бруклин