Казалось бы, чего мне еще надо? Ведь жизнь в Сумах у нас явно пошла в гору. Живем в центре города, в ведомственном доме. Квартира двухкомнатная, бесплатная. Автобусное сообщение от Красной Площади (Сумской) до Конного рынка (где райздрав находился) и до монастыря, где районные исполком и райком партии размещались. Впрочем, что там мне городской транспорт или грязь, когда с утра Коля Мельник меня на нашей бедарке ожидает у дома? И в «Скорой помощи» я уже не работаю: прошел специализацию по рентгенологии в Одесском институте усовершенствования врачей и работаю на полставки рентгенологом в третьей поликлинике г. Сумы. Раньше там рентгенкабинета не было. Я добился установки современного рентгенаппарата и кое-какие новости в организации потока ввел (талоны и прочую дребедень). Горздрав рекомендовал другим рентгенологам перенять мой «опыт»…
Но мы с Аней решили: «Домой!» Друзья уговаривали: «Куда ты едешь, кто тебя там ожидает? Пожалеешь». Но мы твердо решили: «Домой!» Хоть это и не так просто, и райком партии не отпускает. Говорят, мол, пусть облздрав дает подходящую замену, и чтобы был членом партии (легче в кабале держать). Но дураков таких что-то не попадалось. Упросил я зав. кадрами Зиновия Красовицкого найти «кандидата». А Зиновий тоже: «Пожалеешь», но нашел одного. Я доставил его в райком. Там его приняли, и я получил открепительный талон. Хотя в райкоме все тоже твердили в один голос: «Пожалеешь».
Приказ об увольнении в облздраве я получил с упоминанием нескольких благодарностей (выговоры не включили). Анечку никто а Заготзерне не задерживал, и очень лестную характеристику дали. Билеты на поезд до Киева уже купили. Контейнер с вещами, чтобы не возиться с чемоданами, уже отправили в Одессу (только спальные принадлежности оставили). Все!
Но разве может быть все в порядке у «порядочных евреев»? Неприятность пришла с другой стороны. Аню вызвали в детсад, в котором была наша Линочка. Она заболела коклюшем. Отправляться в путь с больным ребенком? Другого выхода не было. Вот только помчался на вокзал и попросил отдельное купе и чтобы не в детском вагоне…
И снова убедились, что «закон подлости» – не легенда. Когда вошли в вагон, он оказался именно детским. До Конотопа Аня с детьми мучились в тамбуре, я добивался отдельного купе не в детском вагоне. Когда, наконец, добились своего, то убедились, что вагон был почти пустым.
Восемь часов мы проспали. На рассвете доехали до Киева. Я купил билеты на отходящий вечером теплоход, который шел до Херсона. Значит, нам надо до вечера прокантоваться в Киеве.
Только устроимся, Линочка кашляет, заходится. Из всех окон жители высовываются: «Вон отсюда с «коклюшным ребенком». Какое место может быть с утра малолюдным? И я вспомнил Киевский зоопарк, в котором бывал в детстве. И мы пошли в зоопарк.
Не помню расстояния в метрах или кварталах (далековато было), но дошли (ехать на транспорте не решились). Ну, а в зоопарке – красота. Посетителей нет, ходим, гуляем, отдыхаем на скамеечках. Не голодны – провизией и водой запаслись. И Бог нас не забыл – благословил дождиком. Не просто дождиком – ливнем. Ну, промокнем – не беда, а Линочку и Марика укрыть от дождя надо! Увидели тележку мороженщика. Заглянули: пуста. Марик и Линочка влезли внутрь, а папа и мама вымокли «до костей».
Наконец дождь прекратился, солнце вышло, и все мы высохли. Решили добираться до речного вокзала. У зоопарка я остановил такси и честно сказал водителю, что малышка больна коклюшем. Он рассмеялся и плоско похохмил, сказав, что у женщин боится только болезней определенного рода… И вот мы на вокзале. Я купил билеты до Херсона, дал телеграмму в Одессу родителям, и мы комфортно устроились недалеко от речного вокзала на берегу Днепра. Рядом – никого, кроме того, полезно дочке речным воздухом дышать. Так и дышали до посадки на теплоход.
Каюта была двухместная, несмотря на то, что у нас было два билета для взрослых и два детских билета. Но мы не были в претензии, так как посторонних не было. А ночью я выходил с Линочкой на пустую палубу, и она засыпала у меня на руках, дыша чистым воздухом. В Херсоне мы пересели на пароход, как помнится, – «Пестель» и уже ни от кого не прятались, так как чудо свершилось. Линочка кашляла, но коклюшным кашлем уже не заходилась.
О встрече в Одессе писать не буду. Дед и баба радостно встретили внуков. Так что на семейном фронте – все в порядке. На повестке дня стоял вопрос о работе, и через два дня я пошел в облздравотдел.
Мне «повезло». Там я встретил одного бывшего сокурсника, который оказался кем-то вроде инспектора по кадрам. Он рассказал, что в Одессе в кадрах введена конкурсная система, но это – фикция. Все решает заведующий облздравом Марк Никифорович Мельник. И меня пробрала дрожь: ведь снова в моей судьбе появился Мельник. На этот раз – № 3. Мой однокурсник позвал меня к себе и сказал, что мне он ничем помочь не сможет, разве только сейчас заполнит на меня анкету и положит ее на стол Марку Никифоровичу. Я предложил подать ее вместе с характеристикой Сумского облздрава.
Довольно долго я ждал перед дверью Мельника, потом постучал. «Войдите!» Я и вошел. Марк Никифорович читает мою анкету и задает вопрос: «Кто тебя сюда звал?» Я даже оглянулся: не понял, кого он спрашивает. «Тебя, тебя спрашиваю! Я ознакомился с твоей анкетой. Знай, что в Одессе никто тебя не ждал, и ты ни в городе, ни в области работать не будешь». Я был ошеломлен: ведь перед ним лежала моя анкета. Что в ней было отрицательного? Одессит, здесь живут мои не очень здоровые, престарелые родители, по назначению работал 6 лет, член партии, участник и инвалид войны, орденоносец, характеристика отличная. Видимо, Мельник из числа тех, кто разделяет концепцию Дейнеки о работе евреев в шахтах.
Я ответил Мельнику, что буду жаловаться в партийные органы. Он что-то сгрубил (связанное с национальностью)… Дальше я плохо помню, как в моей руке очутилась пепельница, и я разбил ее о стенку. Мельник завизжал, а я очнулся только в машине «Скорой помощи». Объяснил врачу, что припадок для меня не новость – результат контузии. И меня отвезли домой. Но двери всех лечебных учреждений для меня, как для врача, закрылись.
Мой родственник, зная о наших отношениях с главным администратором Оперного, посоветовал обратиться к нему. Может быть, он сможет помочь мне в устройстве в курортной сети. Ведь у Арановича все санатории в «левом жилетном кармане»: всем нужны места в Оперном. Аранович заявил, что это очень возможно, но через несколько дней сказал, что, по-видимому, рука Марка Никифоровича дотянулась и туда.
Я решил все же обойти «кордон». Главным врачом Еврейской больницы был тогда Сева Левандовский, инвалид войны. В институте мы общались (на инвалидной почве и в комитете комсомола). Сева выслушал меня и сказал, что все это – чепуха. Я поработаю у него в рентгенкабинете (он тоже был рентгенологом) без разрешения, зарплату буду получать. А там все образуется.
Всего 3 дня я проработал в Еврейской больнице вместе с Севой. Потом зазвонил телефон, Сева послушал, протянул мне трубку, показывая: послушай. И я услышал, как Мельник визжал, распекая Левандовского, и в трубке «рокотал» начальнический крик: «Что за самоуправство! Давно выговора не получал (потом слова непечатные)». Сева ответил в трубку: «Я понял». Потом сказал мне, что он «хотел… но против начальства не попрешь. Видимо ты его очень уж задел». «Да нет, пепельница мимо пролетела» - печально ответил я.
Через какое-то время сестра жены моего брата Света Лифшиц, которая работала в методкабинете облтубдиспансера и знала о моих «бедах», сказала мне, что в облтубдиспансере есть вакансия рентгенолога, но найти рентгенолога не получается: работа в разъездной флюорогруппе… А главврач обтубдиспансера Кальнева Анастасия Михайловна – такая «дама», что если захочет, все мели проскочит.
И назавтра я у Кальневой. Рассказал ей о моем столкновении с Мельником. Ее реакция меня восхитила: «Он как был дураком, так и остался. Завтра выходите на работу». И через два дня я выехал в составе передвижной флюорогруппы в Велико-Михайловский район. Полулегально меня взяли в облтубдипансер на работу на разъездном флюорографе на 1,5 ставки плюс 15% вредности. Подозреваю, что Мельник об этом знал, но других дураков на эту работу не находили. Постоянные разъезды и непостоянное питание. Бывало сутки только на воде, хлебе и кукурузе, сворованной на колхозном поле, а бывало что те продукты, которые выписали на трое суток, надо было съесть в один обед: холодильников ведь не было. А было даже как-то, что наш обед «з’їли голова колгоспу та заїзжi мiлiцiонери»… Разгрузка и погрузка сборного флюорографа и 300-килограммового движка (электричество ведь было только в очень немногих селах в эпоху сплошной «электрофикции»).
Профилактические осмотры тоже были фикцией. Однако бывали дни, когда мы пропускали за день до 1000 человек. Два лаборанта не справлялись, валились с ног, и два врача должны были их подменять. Какие там фартуки и колпаки! «Рейс» при съемке одного обследуемого был не менее 10 метров. Пойди, потаскай на себе эту тяжесть! Кроме того, необходимо было проявить пленку, просмотреть ее и направить на повторное рентгеновское обследование подозреваемых на туберкулез людей.
А разве вторичные рентгеновские лучи учитывались? И вот я в возрасте 33-х лет в одной из поездок отхватил инфаркт миокарда. Лечащий врач напрямую относил мой инфаркт к повышенной дозе рентгеновского облучения. Запретили мне работу у экрана, и мне пришлось перейти почти полностью к просмотру рентгенограмм и флюорограмм. Я получил должность рентгенолога в Ильичевском тубдиспансере и стал внештатным главным специалистом Одессы по флюорографии. В мою обязанность входил контрольный просмотр всех флюорографов города. Работал я также рентгенологом на областном сборном пункте военкомата, где мы обследовали всех призывников Одесской Области.
Сборный пункт облвоенкомата работал только во время призыва, и в остальное время прекрасный флюорограф «Оделка» не мог простаивать Горздравотдел по моему почину предложил поликлиникам направлять ко мне людей на крупнокадровую флюорографию легких, придаточных пазух носа, травм верхних конечностей, флюоромаммографию и т.д., и мой авторитет на фоне хронического дефицита рентгеновской пленки в городе возрос. Появились мои печатные работы, и по этой «узкой» специальности я получил высшую категорию и кандидатскую степень.
Одна из работ носила почти анекдотический характер, но, несмотря на это, она была мне и Жене Поклитару засчитана, как печатная работа. Одно время мы проводили флюоромаммографию. Полагалось устанавливать молочную железу меньших размеров ближе к рентгеновской трубке (по законам оптики она выглядела на снимке больше), соответственно большую – дальше от трубки. Рекомендовали для этого пользоваться «тазометром». Неудобно и противно. Я в шутку сказал, что каждая грудь имеет свой размер лифчика, и не проще ли спрашивать у исследуемой размер ее лифчика и в соответствии с этим делать установку. Посмеялись, вспомнили анекдот об армянине – продавце лифчиков… А Женя Поклитар научно обосновал этот анекдот. Написал куда-то и, к нашему удивлению и смеху, мы увидели этот «метод» засчитанным, как печатную работу.