[В качестве предисловия к рассказу о Якове Юхтмане нам хочется привести небольшой отрывок из статьи Геннадия Агейченко «Слово о конформизме».
«С одной стороны, шахматное сообщество напоминает модное некогда движение хиппи с их лозунгом: мы – цветы жизни и никого не трогаем, а тому, кто тронет нас, пусть будет стыдно. С другой стороны, нарушать негласные правила шахматного мира не рекомендуется. Пример Фишера с его несчастьями – суровый урок общества даже для разумного нонконформиста. Еще более горька судьба неразумных. Иногда такие люди настолько необычны по своему менталитету и поведению, что общество (будем справедливы, в силу самосохранения) ставит их в угол и выталкивает на обочину жизни.
…Однажды в букинистическом магазине вижу плохо изданную, ужасно оформленную шахматную книжку. Не взял бы ее, но там было предисловие гроссмейстера Тукмакова. Вот цитата из него: «Яков Юхтман – один из самых ярких природных талантов, с которыми я встречался в шахматах». И действительно, открываем книгу наугад, на любой странице: интересные, необычные партии».]

Время от времени хорошие шахматисты Украины совершали естественную
миграцию и оседали на постоянное место жительства в Москве. В крайнем
случае, – в Ленинграде.
Каждый раз при наступлении часа пик, т. е. крупных соревнований союзного
масштаба, например, Спартакиады народов СССР, у республиканских спортивных
функционеров начиналась головная боль с комплектованием сборной команды. Республиканский Совет физкультуры в этих случаях и вспоминал о Юхтмане.
На третьей или четвертой доске он был незаменим.
Юхтман был личностью легендарной. Коренной и типичный одессит. Игрок чистой воды. Играл он во все: от крестиков и ноликов до карт и, разумеется, шахмат и шашек. Еще в детстве он ходил с доской шашек по пляжу и играл, зарабатывая приличные деньги.
Правда, существует легенда, что он однажды нарвался. Скромный старичок вынес его вперед ногами без оркестра. Но Юхтман снова приходил и снова сражался. Старичку это понравилось. Он признался, что был во времена еще до катаклизмов не то чемпионом России, не то Украины. Он вернул мальчику проигранные деньги и стал его учить.
И научил на свою голову. Мальчик стал выносить учителя. Что учителя не очень огорчило. По своему возрасту, он уже любил игру чисто платонически. Без азарта и страсти. А своему педагогическому выигрышу был рад и гордился этим.
Учился Юхтман в школе вместе с Геллером, который сделал большую шахматную
карьеру. Как говорил сам Юхтман, он «Фиму всегда чесал с закрытыми глазами и в ритме блица». Судьба их сложилась очень несхоже, поэтому проверить это утверждение на практике было невозможно. Хотя играл Юхтман действительно очень сильно.
По современным понятиям, Юхтман бомжевал. И играл везде. Крупно выиграв,
он шиковал в дорогих гостиницах, где опять же играл. Проигравшись, он
пропивался с горя до белья и жил на подаяние.
Но была еще одна морока. Юхтмана периодически дисквалифицировали за проказы и неспортивное поведение. Последний раз его дисквалифицировали за то, что он, выступая на крупных соревнованиях, запершись в судейской комнате, склонил к блуду жену Главного судьи. Это вызывало у всех шок и восторг. Нужно было видеть этого затасканного бомжа со сложением типичного одесского биндюжника! На толстой мускулистой шее для полного впечатления торчала крупная голова, которая хотя и была вырублена топором, но мастерски и очень выразительно…
В тот год назревала Спартакиада Народов СССР. И Женя Узун, руководитель
Днепропетровской шахматной федерации, получил на самом высоком уровне
задание: найти Юхтмана, взять его под контроль и додержать до Спартакиады в
приличном виде.
Сложность для Узуна состояла еще в том, что необходимо было вновь выправить
Юхтману спортивный разряд, достаточный для включения в команду. Вот поэтому Юхтман и выступал в соревнованиях на первенство города. Валя Руденко, мой соратник по труду и друг, а по своему спортивному статусу – Мастер спорта по шахматной композиции, сманил меня в шахматный клуб на Дзержинского, где эти соревнования и проходили, пообещав много интересных событий.
И не обманул. В курилке толпилось больше народу, чем в месте проведения
соревнований. В центре толпы стоял, как потом я уяснил, этот самый Юхтман
и вещал. Анекдоты и истории из жизни игроков и бомжей принимались «на ура».
Периодически появлялся кто-нибудь из судейской коллегии и пытался призвать
толпу в курилке к порядку.
Я сначала подумал, что Юхтман сегодня свободен от игры. Но вскоре понял, что ошибся.
- Тебе повезло, - сказал появившийся из комнатки Узуна Валя. – Сегодня центральная партия – Юхтман играет с Ростовцевым.
Ростовцев был одним из сильнейших шахматистов города. Все становилось еще
интереснее.
Ростовцев сидел, обхватив голову руками, и лихорадочно соображал. Он даже не заметил меня, когда я с ним поздоровался.
- Пардон, - сказал вдруг Юхтман, - запомните, на чем я остановился. Кажется, Юра
родил ход. Я быстренько отвечу и вернусь.
Он подошел к столику, мельком взглянул на доску. Пару минут изображал гримасами на лице перебор вариантов и, сделав ход, вернулся в курилку досказывать анекдот. С места, на котором прервал.
В общем, вынес Юхтман Ростовцева вперед ногами. И с этого дня Юра сник и проиграл все, что мог и не мог. А до того шел в лидерах.
Юхтман красовался в этот вечер в дешевом, но приличном костюме. Был трезв
и даже элегантен.
У меня начались экзамены в институте, и я редко попадал в клуб, где шли соревнования. Но в конце их я уже видел Юхтмана в потрепанном тренировочном костюмчике и тапочках на босу ногу. Валя сказал, что у Узуна уже исчерпались средства на экипировку.
Из гостиницы Юхтмана выселили за дебоши. Ночевал он в каморке при клубе, под неусыпным наблюдением шахматного актива. Но и активистов-соглядатаев он вовлек в игры и пьянку, устроил драку с дебошем. И соревнования не закончил, загудев на пятнадцать суток.
Женя Узун развел руками и предпочел схлопотать выговор за неисполнение поручения…
Потом я периодически узнавал о новых приключениях одесского биндюжника.
Когда потеплело в стране и мире, он выправил себе визу и тренировал сборную
Израиля, но сгорел по тем же причинам. Тренировал даже сборную Италии. Но
все повторялось.
И чем закончилось, мне неведомо.