Вероятнее всего, я не взялся бы за перо, не появись в 282-м выпуске журнала «Час Пик» под рубрикой «История» статья Альберта Соркина «Как обидели Брежнева».
Исторический факт подразумевает доказанность того или иного события. Это могут быть архивные материалы или материальные, вещественные доказательства. Я лишен этой возможности. А потому не претендую на историчность нашего повествования, тем более «на истину в последней инстанции», хотя и был очевидцем части описываемых событий. Поэтому воспользуюсь рубрикой «Версия».
Основные положения статьи А. Соркина сводятся к тому, какой плохой еврей-кляузник Ефим Айзон и как его донос в высшие партийные инстанции о распутном поведении будущего Генсека повлиял на военную карьеру Л. И. Брежнева.
Позвольте усомниться в этих выводах Альберта Соркина. Не мне, естественно, дополнять хорошо известную биографию Брежнева, но поскольку он и Е. Айзон являются главными действующими лицами как статьи А. Соркина, так и моего повествования, позволю себе сообщить некоторые мало, а возможно, и вообще неизвестные «штрихи» их жизненного пути. Начнем, как и положено по их исторической значимости, с Брежнева.
* * *
Внешне на Львовском железнодорожном вокзале вроде бы ничего не изменилось. И все же первая платформа стала намного светлей, на рельсах «играли» яркие солнечные лучи. Да стекла купола над перроном, десятилетия не мытые, сияли первозданной чистотой…
* * *
В свое время о Пуришкевиче в различных вариантах ходил известный анекдот, что любит он три еврейские вещи: еврейскую рыбу, еврейских женщин и еврейские погромы. Перефразируя, можно с большой долей вероятности предположить, что Л. И. Брежнев любил еврейские «мозги», еврейские драгоценности и еврея Ефима Айзона.
Тому, что Л. И. Брежнев понимал значимость и ценность «еврейских мозгов», есть официальное документальное подтверждение – совершенно секретная, составленная в единственном экземпляре «Рабочая запись заседания Политбюро ЦК КПСС от 20 марта 1973 г. «К вопросу о выезде за границу лиц еврейской национальности»». В ней, в частности, запротоколировано:
Ю. В. Андропов: - Едут (в Израиль - Г. О.) врачи, инженеры и т. д. Начинают и от академиков поступать заявления. Я Вам (Л. И. Брежневу - Г. О.) представил список.
Л. И. Брежнев: - Юрий Владимирович и Николай Анисимович (Щелоков, министр внутренних дел СССР - Г. О.), никаких академиков. Отпустите пятьсот второстепенных лиц, а не академиков… Отбирать не академиков, в группу пятисот престарелых включить двух-трех рядовых инженеров.
И далее, там же – весьма любопытное высказывание Генсека: «Я, конечно, не забываю при этом, что отпускать не только академиков, но и специалистов среднего звена не следует (вы думаете из особой любви к евреям? - Г. О.) – не хочу ссориться с арабами».
Не хотел бы утомлять читателя цитатами, однако один любопытнейший нюанс нельзя не отметить. Так «добренький» Генсек робко и с оглядкой говорит: «…душа моя беспокойна… Я тогда задал вопрос: есть у нас сколько-то цыган, но разве больше, чем евреев? Или у нас есть закон, преследующий евреев? А почему не дать им маленький театрик на пятьсот мест, эстрадный еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором. Пусть тетя Соня поет там еврейские свадебные песни».
Так же осторожно поднимает «Бровастый» вопрос о возможном издании на «еврейском языке» еженедельной общесоюзной газеты, открытии еврейской школы. И продолжает: «Что от этого изменится? А ведь их все-таки 3,5 миллиона, в то время как цыган, может быть, сто пятьдесят тысяч. Если открыть еврейский театр, то он будет бездотационный и будет приносить прибыль в бюджет».
Какое же надо было иметь антисемитское Политбюро, если даже всесильный, царственный, но стареющий и дряхлеющий Генсек вынужден был тут же как бы оправдываться перед своими сподвижниками: «Я не предлагаю этого, я просто говорю. А может быть, нам немножко мозгами пошевелить? Вы извините, товарищи, это шутка. Вы извините, что я так темпераментно говорю. Но я говорю потому, что Политбюро было такого мнения… Я это говорю свободно потому, что я еще не поднял руки за что говорю. Я просто пока – руки по швам и рассуждаю, вот в чем дело».
Да, в этой стране даже Генеральный секретарь ЦК КПСС – «руки по швам». Ну а простому народу и рассуждать-то было не дано.
* * *
Необычным было отсутствие на шпалах первого пути привычного мусора: обрывков газет, консервных банок, битых бутылок… На рельсах трудились путейцы. Странным было, что все они – в спецовках, сиявших девственной чистотой.
* * *
Что касается любви Л. И. Брежнева к еврейским драгоценностям, то тут у меня документов нет. Хотя в следственном уголовно-политическом деле мужа дочери Л. И. Брежева, Галины – Первого зам. министра МВД СССР Ю. Чурбанова – грани крупных чистой воды бриллиантов переливаются всеми лучами. Я же располагаю только слухами…
Правда, «достоверность» слухов в недалеком прошлом довелось испытать на себе.
На дне рождения приятеля собралось множество знакомых и незнакомых. Какая бы застольная или салонная тема ни возникала, она естественным образом плавно переходила на самый актуальный в еврейской среде конца 80-х годов вопрос – отъезд в Израиль. Вечер окончился поздно, городской транспорт уже не ходил, и мы с женой в сопровождении части гостей – случайных попутчиков – направились домой пешком, благо осень во Львове воистину золотая. Продолжая «отъездную» тему, наши попутчики стали горячо уверять, что мы (Осносы) уже давным-давно в Израиле, хотя в действительности это событие свершилось только года три спустя.
- Как? Вы не слышали и не знаете? Ведь это известные во Львове врачи. Нам самим случайно пришлось видеть, как грузили их мебель в машину!
Будучи «гнилыми интеллигентами», мы не рискнули ставить их в неловкое положение и промолчали. Но, как говорится, нет дыма без огня. Мы действительно оказались в Израиле. Спасибо им – накаркали.
Но, вернемся, так сказать, к достоверным(?) слухам.
В бытность Л. И. Брежнева Первым секретарем ЦК компартии Молдавии, по этой республике, Одессе, областям Западной Украины и Буковине среди евреев упорно ползли слухи о возможности «слинять за бугор» при содействии «Бровастого». «Техническая» сторона этого процесса – механизмы контактов, «выхода на объект», каналов передачи мзды, конкретных звеньев цепочки – при этом не освещалась. Достоверно(?) известно было только одно: деньгами и вещами не берет. Только бриллианты и, естественно, не мелочь.
Я бы вообще не касался этой темы, если бы не довелось быть в те годы несколько раз в Кишиневе, где защищал свою кандидатскую диссертацию, участвовал в работе Всесоюзного съезда акушеров-гинекологов, приезжал покупать для дочки дефицитное импортное пианино. Останавливался я на квартире коллеги, заведующей акушерским отделением самого крупного столичного роддома. По понятным соображениям сообщать фамилию этой прекрасной женщины и отличного специалиста не считаю возможным. А спросить разрешения не могу, так как она уже давно покинула Молдавию и проживает в американском Сиэтле со своими детьми и внуками, а сестра ее покойного мужа ныне здравствует в израильском Цфате.
Доктор Женя была старожилом Кишинева, и глубокие знания, практические навыки и «золотые руки» сделали ее известной если не всему населению столицы Молдавии и ее окрестностей, то, во всяком случае, его женской половине, а еврейскому населению – почти поголовно.
Двери в ее гостеприимном доме всегда были открыты для многочисленных посетителей. Квартирка была небольшая, к тому же не станешь объяснять каждой посетительнице, что я тоже гинеколог, да и приходили они не ко мне. В таких случаях я скромно удалялся на кухню. Однако в Женином доме, как говорил поэт: «…стены были той системы, когда, имея даже скверный слух, живя в одной из комнат, мы вместе с тем живем в соседних двух…» Так я становился невольным «участником» бесед. Некоторые из женщин приходили прощаться в связи с отъездом из страны. Благодарили Женю за добро, сделанное ею, и удивлялись, почему не уезжает она. «Да потому, что это невозможно сделать лицам с высшим образованием», - отвечала Женя. И вот тут я слышал, как намеками они убеждали ее в обратном. Причем некоторые довольно открыто говорили, что уезжают только благодаря личному вмешательству «Бровастого» за соответствующую «бриллиантовую мзду».
После нескольких приездов в Кишинев мы сдружились с Женей, и разговоры наши стали открытыми и откровенными. Мы преодолели заложенную генетически в советских людях осторожность и недоверие при общении – т. е. необходимость помнить, что язык дан для сокрытия сокровенных, «крамольных» мыслей. И тут выяснилось, что она, как и я, «впритык» подумывает об отъезде из страны. А некоторые из ее знакомых как раз уже и решили эту проблему, несмотря на почти полный запрет на выезд, особенно для специалистов с высшим образованием.
- Женя, как же им удалось? - поинтересовался я.
И в ответ услышал о существовании чего-то, подобного древнему «шелковому пути», – открытого предприимчивыми евреями «бриллиантового пути».
За отсутствием доказательств будем считать сказанное одной из рабочих версий. Думаю, что в Израиле и Штатах немало репатриантов и эмигрантов тех молдавско-брежневских времен могли бы осветить этот вопрос значительно полнее, а главное, достовернее, захоти они этого.
Наконец мы приблизились к последней составляющей пуришкевич-брежневской триады. О любви Л. Брежнева к В. Айзону.
Но об этом – несколько позже, т. к. не могу пройти мимо еще одного аспекта статьи Альберта Соркина – о так называемых ППЖ. Так неуважительно писать о женщинах-фронтовиках ВОВ может только человек, которому ни разу не пришлось быть вынесенным ими с поля боя.
* * *
В разных концах первой платформы львовского вокзала сновали носильщики. Молодые, плечистые, с выдававшей их явно военной выправкой.
* * *
Хвала им, самоотверженным фронтовым подругам, делившим с нами тяжесть боев, а в промежутках между боями скрашивавших лаской и женским теплом серые фронтовые будни.
Много женщин прошло сквозь войну, и все же невероятно мало для такой массы задействованных в войне мужчин. А потому везло единицам обрести их близость. И случиться это могло на любом уровне фронтовой иерархии. Само собой, у начальства шансов было неизмеримо больше. Это было общепринятое явление, и никто не карал за нарушение семейной «коммунистической» морали.
Мне самому довелось принимать – тогда еще в родильном отделении Черновицкого военного госпиталя (впоследствии – Первый городской роддом) – вскоре после окончания войны роды у юной медсестры Нины, фронтовой жены героя Сталинграда, генерала армии А. И. Еременко. Она выхаживала его после ранения ноги, что и закончилось рождением чудесного младенца. Нужно было видеть радость на лице сурового генерала, перед которым трепетали большие военные чины, коих, как утверждали очевидцы, он мог в пылу гнева запросто огреть костылем.
И этот же человек после окончания боев целовал приволжскую землю у Сталинграда!..
Между прочим, Нина Еременко поступила в родильное отделение за сутки до родов, со схваткоподобными болями, т. наз. «предвестниками родов». Девушка она была выдержанная, скромная, даже застенчивая, простая в обращении с персоналом и, по всему видно, далеко не трусиха. Одно страшно волновало ее: а вдруг родится не мальчик, а девочка? Этого ее мужественный генерал не переживет. Это теперь при помощи ультразвукового сканирования в большинстве случаев даже в малые сроки беременности легко установить пол внутриутробного дитяти. А в мае 1945 года в помине не было еще даже аппарата «Малыш», имевшего усилитель звука и встроенный репродуктор, позволявший слушать сердцебиение плода не только ведущим роды, но и будущей маме.
Видя, как переживает Нина, я заверил ее, что сейчас узнаем, кого она будет рожать. Взяв акушерский стетоскоп, внимательно прослушал сердцебиение плода и безапелляционно заявил: «Ниночка, дорогая! У тебя родится сын!» Очень обрадовавшись вначале, Ниночка все же недоверчиво спросила: «А откуда, доктор, Вы это знаете? Как Вы это установили?» «А очень просто, Ниночка. Правда, нужен некоторый опыт. Если в животике девочка, то сердцебиение у нее даже при нормальном течении беременности более частое, чем у мальчиков. Вот, если встречаются женщины, о чем они говорят? В каком темпе? Да о разных пустяках тараторят: Дарья Ивановна, а теперь рюшики не носят. Соседка Дашка, пока Серега в отъезде, представляете, завела себе любовника… и т.д. и т.п. Та-та-та-та и так далее. А о чем говорят и как солидные мужчины? «Иван Иванович, Петр Петрович, да-вай-те со-об-ра-зим на-тро-их». Ниночка, улавливаете разницу?» - на полном серьезе спросил я её. «Вот видишь, волноваться тебе совершенно ни к чему». Представьте себе, успокоилась полностью. А когда родился мальчик, авторитет мой в глазах Нины вырос до небес…
Когда грозный грузный командующий Украинским фронтом, в шинели внакидку, опираясь на тяжелую палку, в сопровождении своего адъютанта и начальника нашего роддома-госпиталя, прихрамывая вошел в вестибюль, я, «чернявый» и очень «шустрый», попросил его накинуть на себя халат, что он безропотно, незамедлительно и проделал, предварительно привычным и резким движением плеч скинув шинель на руки подскочившему к нему адъютанту. При этом нашего милейшего, мягчайшего и интеллигентнейшего начальника – главврача, полковника медслужбы Мирона Березовского чуть не хватил удар от такой моей «наглости».
Командующий направился в приспособленную под одиночную палату ординаторскую, а мы скромно остались у дверей. Вскоре в палату мимо нас пронесли для кормления и обозрения чуть ли не пятикилограммового крепыша. Интересно было бы узнать, во что выросло это чудо природы и плод фронтовой любви?
Новорожденный бутуз был завернут в свежие байковые портянки, за неимением у нас других пеленок. Ведь такие роддома не были предусмотрены в структуре медсануправленяя РККА, мы, соответственно, материально не обеспечивались, т. к. отделение наше являлось плодом творчества Главного гинеколога фронта майора Пазюмина.
Большие трудности испытывали мы с медоборудованием и, особенно, с медицинским бельем. Но мы проявляли «чудеса находчивости». В частности, бахилы (матерчатые мешки-чулки, выкроенные по форме ног и надеваемые при родах) мы заменили солдатскими кальсонами, разрезанными пополам и связанными между собой имеющимися у пояса длинными «штрипками».
В родильном зале наружная стена представляла собой большое окно с матовым стеклом. У окна на треножниках стояли круглые металлические коробки – так называемые биксы, в которых хранились стерилизованные кальсоны-бахилы.
Роженицы находились на родильных столах лицом к окну.
И вот, однажды на рассвете, акушерка извлекла из бикса очередные, слежавшиеся в нем, кальсоны и чтобы их расправить, стала энергично встряхивать на фоне матового окна. И тут с одного из родильных столов раздался истошный крик: «Уберите его, подлеца! Я его видеть не могу!» Да, запечатлелся солдатик…
Когда сияющий, превратившийся в обыкновенного русского мужика Генерал Армии вышел наконец из палаты, он спросил, не нужно ли нам чего-нибудь. И опять, «чернявый» и очень «шустрый», я заявил ему, что солдаты большим «студебеккером» снесли нам половину прекрасных кованых ворот. Командующий оглянулся на адъютанта, тот записал в блокнот.
А через несколько часов ворота с поддерживающим их фигурным кирпичным столбом стояли на месте.
Еременко каждому из нас пожал руки и был таков.
Женщинам на войне было много труднее. И их старались беречь, как только могли. Но чаще они прикрывали раненых беспомощных мужиков своими хрупкими девичьими телами. Как я уже говорил, женщин на войне было все же относительно мало. Сколько вчерашних школьников ушло из жизни нецелованными? Из моего 10-А класса 28-й одесской школы не вернулось с войны две трети мальчиков и девочек.
Жизнь есть жизнь. И на войне. Со всеми ее нюансами. Некоторые фронтовые браки распались. Многие оказались крепкими пожизненно.
Объективности ради отметим: да, многие жены в тылу остались «вдовами» при живых мужьях, а многие дети – «сиротами» при живых отцах. Многие вернулись с фронта и из госпиталей с новыми подругами жизни. Скажите, а разве мало семейных трагедий, разводов в мирной жизни?
А все ли согласились продолжать совместную довоенную жизнь с вернувшимися безногими, безрукими, слепыми, глухими? Да с просто измотанными тяжелыми хроническими неврастениками, а порой и безумцами?
Случался ли пошлый разврат на фронте? Да, бывало. Но была и чистая, часто романтическая, любовь. Пьянки и «кутежи» также не являлись редкостью в межбоевые периоды. И никому не приходило в голову за это карать. Не говоря уж об официальных пайковых ста граммах.
А потому утверждение А. Соркина, что это повлияло на фронтовую карьеру и получение наград Грушевого и Брежнева, не имеет, мне кажется, под собой почвы.
* * *
Что-то из ряда вон выходящее происходило на львовском вокзале. Он был практически пуст. Ни отъезжающих, ни встречающих-провожающих. Закрыты кинозал, ресторан, комнаты матери и ребенка, парикмахерские и все прочие «бытовки».
Но милиции и непривычных для вокзальной публики «штатских» заметно прибавилось. Назревало что-то особенное…
* * *
Свободолюбцы в Чехословакии поднимали головы. Попахивало вселенским бунтом. Во весь рост встала проблема обуздания Дубчека и иже с ним.
Как последнее «мирное» средство намечался вояж. Вояж «Пышнобрового» в чрезвычайно важную в стратегическом, военно-политическом отношении чуть ли не главную составляющую лагеря социализма, сопредельную со странами НАТО, пытающуюся сбросить с себя ярмо Москвы Чехословакию. Маршрут Генсека пролегал через Львов.
* * *
Таинственный поезд появился на Первом пути…
С трудом протиснувшись из тамбура салон-вагона, возникает мощная прежде, а ныне тучная фигура Генсека. Ступеньки тамбура оказываются точно над расстеленной по перрону красно-бордовой ковровой дорожкой, что неоспоримо подтверждает недюжинное мастерство и опыт машиниста тепловоза. Можно предположить: в список на правительственные награды ко Дню железнодорожника он наверняка попадет. Утомленным взглядом равнодушно обозрев перрон и встречающих, ступил Генсек на ковровую дорожку. Вновь огляделся вокруг. И вдруг лицо его на глазах изумленных встречающих стало преображаться. Глаза приобрели живой блеск. Несколько обрюзгшие щеки стали округляться и порозовели. Походка стала если не юношеской, то более упругой и уверенной.
Лицо все более и более светлело, озарялось улыбкой. Руки взметнулись, готовясь к объятиям…
В голове первого секретаря Львовского обкома КПСС молнией мелькнула мысль: «У «Бровастого» отличное настроение. Возможно, доволен встречей, оценил успехи области в построении «светлого будущего». Если грядущие награды под вопросом, то «разноса» наверняка уже не будет». Но тут же появилось и опасение: «Как быть? Нельзя же ответить объятием на объятие». А просто коммунистическое товарищеское рукопожатие начисто исключалось из-за жеста Леонида Ильича.
Встречающие с лицами, излучающими восторг и подобострастие, выстроились согласно чинам и занимаемым должностям в высших сферах областной иерархии.
И тут произошло то, из-за чего мы и затеяли наш невыдуманный рассказ. По-прежнему с широко раскинутыми руками Генеральный секретарь ЦК КПСС «проплыл» вдоль всей шеренги встречающих его номенклатурщиков к скромно стоящему в конце ее завхозу отдела Львовского обкома компартии Украины Ефиму Айзону и крепко, по-родственному обнял и расцеловал его.
Заключительная сцена, описанная Н.В. Гоголем в «Ревизоре», бледнеет в сравнении с тем, что довелось увидеть. Отвисли челюсти и открылись рты для заглатывания дополнительных порций воздуха. Все головы, как у хорошо вымуштрованных солдат роты почетного караула при команде «равняйсь» повернулись туда, где происходило из ряда вон выходящее, воистину «историческое» событие.
О чем беседовали старые друзья – а характер встречи не оставлял в этом никакого сомнения – в течение тех нескольких минут, что были отведены на остановку Генсека во Львове, не знает никто.
Затем «Бровастый» тоном, не допускающим каких-либо иных толкований, обращаясь к руководству Обкома и персонально к его Первому секретарю, приказал: «Берегите как зеницу ока моего старого любимого друга еще по довоенным временам и по совместным сражениям». Как бы помолодевший, довольно бодрой походкой, сделав по дороге «ручкой» остающимся, «Бровастый» проплыл к салон-вагону. На площадке тамбура обернулся к перрону, приветственно махнул на прощание персонально Айзону и отбыл решать проблемы чехословацкой государственности.
Генеральный спешил. Очень спешил. Решение чехословацких дел не терпело отлагательства.
Само собой понятно, как упрочились положение и авторитет Ефима Айзона во Львовском обкоме КПСС, городе и области, и скольких тихо возненавидевших его он приобрел.
Вот теперь попробуйте утверждать, что Айзон в пору Сталинградской битвы писал на Л. И. Брежнева пасквиль в какие-либо контролирующие и карающие структуры.
Если – с трудом – можно еще допустить, что, занимая пост начальника политотдела 1-й Армии, полковник Л. И. Брежнев мог и не знать о доносе на него Е. Айзона, то уж Генеральному секретарю ЦК КПСС и Маршалу Советского Союза Л. И. Брежневу об этом непременно доложили бы Председатель КГБ Семичастный и, уж наверняка, сменивший его Андропов. Такие незапланированные вокзальные встречи не проходят мимо внимания столь компетентного органа. И если бы в деле Айзона (а дела были заведены на любого «простого» советского человека, не говоря уже о номенклатуре) был обнаружен подобный компромат, вряд ли он продолжал бы занимать свою должность, более того, быть после встречи с Брежневым по сути неприкасаемым.
В целом, руководство обкома, включая первого секретаря, было довольно экспресс-визитом Генсека. Пронесло – и ладно. Кроме, пожалуй, секретаря обкома Падалки, курировавшего торговлю, общепит, экспортно-импортные базы и прочие злачные объекты. Он был спокоен за результат приготовленного им в привокзальном ресторане застолья. Столы были завалены астраханской, темрюкской и даже всеми сортами дальневосточной икры, что, несомненно, свидетельствовало о небывалых успехах рыбопрудового хозяйства Львовской области. Втайне он уже поглаживал на пиджаке месторасположение очередного ордена. Увы, сорвалось. Генсек проехал мимо. А во всем виноват Айзон. И где только эти евреи не встревают!..
О Ефиме Айзоне Альберт Соркин в статье, претендующей на историческую, пишет как о «человеке с неприлично еврейской фамилией». Если бы не «неприлично еврейская» фамилия самого автора, я бы не усомнился, что эта работа попахивает специфическим душком: «Шустрый чернявый финансист, выполняющий сомнительные поручения», «такой особо ценный работник», «помощник по особо деликатным поручениям», «зловредный Айзон» и т.п. И далее: нежелание (подразумевается – всех евреев) подставлять свою грудь под немецкие пули, вывоз ковров и прочего «ценного» имущества, да еще и предатель-пасквилянт, сочиняющий «куда следует» донос на своего благодетеля, к тому же – сводник-сутенер. Затем следует умозаключение, что «столь ценный кадр, по всей вероятности, проворовался, а потому очутился на фронте». Чем не законченный антисемитский портрет среднестатистического еврея? Если неприятно читать это мне, стопроцентному еврею, то что уже говорить нашим «доброжелателям» других национальностей?! «Да вот сам еврей о своих пишет, кому уж лучше знать их брата. Чего уж там, пора с ними кончать!»
Я ни в коей мере не идеализирую наш народ. В каждой семье не без урода. Тем более, что мне как раз предстоит сейчас описать одного такого законченного подлеца. Но, во-первых, необходимо, чтобы персонаж соответствовал даваемой ему характеристике. А во-вторых, чтобы при этом не использовались специфические антисемитские «краски».

[Продолжение следует]