[Продолжение. Начало в №№ 152, 154]

Изобретатель

Главный инженер ЦКТБ Л.Я. Каганэ был человеком ярким и многогранным. Инженер с именем, насквозь интеллигент, он не терпел хвастовства и зазнайства. В те времена главные праздники – Новый Год, Первое Мая и Седьмое Ноября – отмечались в отделах института банкетами-вечеринками. Каганэ обходил все отделы, везде пригублял, со всеми пел песню-другую (у него был приятный голос). Может быть, он так отвлекался от постоянной заботы о тяжело больной дочери.
В кабинетах главного инженера и начальника ЦКТБ, а также в приемной, ежедневно мыли полы. В качестве половой тряпки уборщица Маруся использовала свои старые латаные сиреневые трико и каждый вечер развешивала их для просушки на отопительной батарее в кабинете Каганэ. Лев Яковлевич вежливо просил: «Маруся, ну, пожалуйста, не кладите это на батарею». Она соглашалась: «Хорошо, Леявлевич» - и все продолжалось по-прежнему.
Маруся ежегодно поздравляла руководство ЦКТБ с первомайским и октябрьским праздниками, посылая открытки с неменяющимся текстом: «Поздравляю светлым праздником. Благословен будь Ленин, выведший нас из царства тьмы и введший нас в царство света». Марусину открытку вывешивали рядом с другими поздравлениями на специальном стенде для всеобщего обозрения. Мы не знали, как ее воспринимать: относиться к ней серьезно было смешно, а смеяться было несерьезно – все-таки текст звучал, как строчки из Священного Писания, верующий человек писал.
Через несколько месяцев после того, как ЦКТБ приступило к разработке проекта машины для литья канализационных труб, в бюро заявился известный своей скандальной репутацией московский изобретатель Владимиров, который в 1948 г. получил авторское свидетельство на подобную машину и с тех пор паразитировал на этой идее, поддерживаемый своим родственником в ЦК КПСС. Он говорил: «Мало я содрал с Дудинцева», имея в виду нашумевший роман «Не хлебом единым», сюжет которого в общих чертах базировался на рассказе изобретателя о своих злоключениях.
Владимиров вошел в приемную и спросил у секретаря, на месте ли начальник и может ли его принять. Секретарь, шустрая девица с Молдаванки, сказала, что начальника нет, он ловит рыбу, а принять посетителя может главный инженер. (Николаенко был в отпуске и отдыхал в санатории им. Чкалова). Изобретатель сказал Каганэ: «Покажите мне ваши лаборатории и цеха, и, если я решу, что вы в состоянии осуществить мою идею, соберете своих специалистов, и я им ее изложу». Каганэ сказал изобретателю: «Хорошо, только давайте сделаем немножко иначе: вы изложите нашим специалистам свою идею, и, если они сочтут ее приемлемой, вам покажут наши лаборатории и цеха». Владимиров хлопнул дверью, а в Москве рассказал, что начальник ЦКТБ в рабочее время развлекается рыбалкой, а главный инженер – хам и ретроград.
Николаенко вернулся из отпуска, вынужден был оправдываться перед замминистра, вызвал меня как ведущего конструктора проекта и обязал поехать в Москву, Липецк и Сукремль, где в разное время изобретатель оставил свои следы, чтоб выяснить техническую подоплеку его изобретения.
В Москве, в институте ВНИИЛИТМАШ, мне показали оборудованное для него в небольшом закутке рабочее место (он настоял на секретности своей работы) с прикнопленным к кульману листом ватмана, не осчастливленным прикосновением карандаша, под многомесячным слоем пыли. Я спросил: «А где же сам изобретатель?» Мне сказали: «Мы его видим раз в месяц, когда он приходит получать зарплату. И вам не советуем с ним встречаться, а то непременно втянет в какую-нибудь склоку». На Сукремльском Литейно-механическом и Липецком Трубном заводах отзывы о «работе» Владимирова были, примерно, одинаковы: «Да, по указанию главка мы заключили с ним договор на внедрение его изобретения, но сам он появляется редко, так ничего и не сделал, хотя деньги ему выплачивали регулярно».
Во время промышленных испытаний труболитейной машины конструкции ЦКТБ на Липецком Трубном заводе там появился Владимиров. Был обеденный перерыв. Вся наша наладочная бригада, кроме дежурного слесаря, обедала в столовой. Владимиров обошел машину несколько раз, придирчиво вглядываясь в механизмы, и сказал: «Передайте вашему Сорокотяжу спасибо за внедрение моего изобретения. Я получу деньги за внедрение, а он ответит за плагиат».
Больше я о нем не слышал.

Иваныч

Патентное бюро входило в отдел информации. Там же была группа переводчиков и информационно-издательское бюро. «Инженер отдела информации» - звучало иронично, почти насмешкой, я так и не привык к этому словосочетанию. Группа переводчиков разбрелась по моим миниочеркам: Грачева, Мавроди, Лера. Но одна из них, Лора, была настолько примечательной женщиной, что о ней нельзя не сказать отдельно в этом коротеньком рассказе об отделе информации. Маленькая, толстенькая, со счастливо-заинтересованным выражением на круглом, откуда ни посмотри, лице, всегда, при всех обстоятельствах занятая своим гримом. Мужем она имела моряка, большую часть года в плаванье – по ее вопрошающим глазам можно было точно определить его отсутствие. Она воспитывалась в семье, где говорили на пяти языках. Родители строго следили за тем, чтоб в понедельник она играла только с польской куклой и говорила только по-польски, во вторник – только с английской, в среду – только с французской, в четверг – только с немецкой, в пятницу – только с русской. Суббота и воскресенье – как ребенок сам хотел. Я не могу судить о других иностранных языках, но английский она знала лучше профессора Генри Хиггинса. Однажды в Москве, в институте патентной экспертизы, где мы, разработчики и переводчики, перелопачивали залежи патентов, чтоб соблюсти «патентную чистоту» разрабатываемой темы, я попросил Лору помочь мне разобраться с непонятной фразой из американского патента – обширная словарная статья не помогла. Лора в это время рассматривала и пропалывала свои брови. Не отрываясь от зеркальца, она стала выдавать, не задумываясь, переводы различных словосочетаний с заковыристым словом. Я подумал: интересно, она остановится, если ее не прерывать? Нет, не останавливалась. И все, между прочим, не отрываясь от разглядывания своего отражения. Она знала много больше, чем авторы словарной статьи. Я уже не слушал, что она говорила, просто восхищенно смотрел на нее.
Начальник патентного бюро Фима Маленберг относился к патентным исследованиям, патентным заявкам и самим патентам со спокойным презрением человека, знающего цену суете. «Ну, зачем это тебе?», - спрашивал он, - «Ну что ты с этого будешь иметь?» Бывший боевой офицер-артиллерист, уцелевший на войне, воспитанный войной в мечте о послевоенном благоденствии и обманутый мирной жизнью, он был глубоко разочарованным человеком. Это не мешало ему хорошо знать дело и умело организовывать патентное обеспечение разработок. Правая рука Фимы, Володя Бахчеван, молодой, но опытный патентовед, был человеком совершенно другого склада. Он любил свое дело, серьезно и терпеливо возился с разработчиками, которые, чаще всего, не разбирались в патентных заковыках. Он сменил Маленберга на должности руководителя бюро, активно занимался расширением и упорядочением патентного фонда института. Мы испытывали взаимную симпатию и даже совместно написали статью для журнала «Изобретатель и рационализатор» об особенностях нашумевшего метода патентного анализа известного патентоведа Альтшулера.
Помню, как однажды Володя с женой пришли ко мне на день рождения с коробкой конфет одесской кондитерской фабрики им. Розы Люксембург. В коробке – 30 конфет из комбинации белого и коричневого шоколада, сделанных по заказу Черноморского Морского Пароходства в виде кораблей, все корабли – разные (Володина жена работала в буфете управления Пароходства и имела доступ к «дефициту»). Мы долго не решались съесть эти конфеты – они воспринимались как поделки искусного миниатюриста.
«Дефицит» одесского производства не раз давал повод гордиться родным городом. Жена Славика Плешко, инженера отдела наладки, работала на ликероводочном заводе. Иногда мне доставалась с ее помощью «Горилка с перцем» и «Лимонная водка» очень высокого качества, из разливов, предназначенных для круизных судов Пароходства, зафрахтованных зарубежными турагентствами. А от слушателей (инженеров и управленцев табачного производства) института повышения квалификации, где я недолго преподавал экзотический для того времени курс «Принятие инженерных решений», я получил в подарок сувенирную коробку папирос «Сальве», 200 штук, так изысканно упакованных, что даже не верилось, что такое делают в Одессе.
Гедалий Коган работал в отделе информации редактором. Большой поклонник Исаака Бабеля, Гедя написал о нем работу, которая так и не была опубликована. Он – единственный во всем институте – обладал умением расшифровывать каракули директора, Е.Г. Николаенко, и к нему чуть ли не очереди выстраивались для расшифровки резолюций на письмах. Когда Гедя уволился из института и через пару лет пришел обратно, Николаенко бегал по коридору и говорил всем и каждому: «Вы слышали – Гедя вернулся!»
Я ласково называл Когана «Гедалий Иваныч», что звучало полным диссонансом с почти карикатурной еврейской внешностью: маленький рост, чуть сгорбленная фигура, огромный нос и вечная сигарета, прилипшая к мясистой нижней губе. Это имя прикрепилось к нему сразу и прочно. Однажды я говорю: «Гедалий, ну почему тебя называют так официально и длинно – Гедалий Иваныч? Давай мы будем тебя называть коротко и уважительно, просто «Иваныч»». Работникам отдела информации предложение так понравилось, что с тех пор они его иначе и не называли, а заодно Володю Гуровича стали называть «Владимир Иваныч», а меня – «Семен Иваныч».
Как обидно, что никого из персонажей этого очерка уже нет в живых…

Классная фирма

Григорий Абрамович (или, как его чаще называли, Аркадьевич) Яровинский был очень заметной и весьма уважаемой фигурой в институте. Один из зачинателей дела, конструктор-разработчик серии машин и устройств для жидкой прокатки чугуна в валках-кристаллизаторах и многого другого, он занимал должность начальника отдела, где главными конструкторами проектов работали Толя Теплинский, Володя Гребенников и одно время я.
В середине семидесятых, когда уже начали уезжать наши институтские, тема отъезда частенько муссировалась в вестибюле на четвертом этаже со стороны отделов Яровинского и Непомнящего. Там, в углу возле окна, собирались на пятидесятиминутный отдых-перекур Вова Чердынцев, Юра Краснянский, иногда выходили и начальники отделов – Гриша Яровинский и Валя Непомнящий. Во время часового перерыва на обед эта группа увеличивалась вдвое. Даже Толя Теплинский, обычно работавший большую часть обеденного перерыва, временами появлялся в «курилке». Я предпочитал играть в пинг-понг с толстой, но очень резкой Шурой Верник – несколько минут разминки после долгого сидения за чертежной доской. Когда Шуры не было, я присоединялся к их компании потрепаться и позубоскалить. А надо сказать, что никто из нас тогда и в мыслях не держал – уехать. И вот однажды Гриша говорит: «А что, мальчики», - так он по-отечески называл нас, сорокалетних плюс, - «махнем в Америку. Толя, Юра, Сеня и я. Представляете, какую классную фирму мы могли бы там организовать». И насмешливый русский мужичок Володя Чердынцев заметил: «Григорий Аркадьевич, если там уже будут Толя, Юра и Сеня, зачем вы-то нужны?» Володя вырос на Волге, в Тутаеве, отличался прямотой и не очень стеснялся в выражениях.
Узнав, что я собираюсь в командировку в его родной город, Володя попросил меня навестить его мать и передать ей небольшую посылочку. Преждевременно постаревшая женщина обрадовалась живому привету от сына и жаловалась, как если бы на моем месте был он, на «прохудившуюся сарайку», которую некому поправить. Я и сейчас помню небольшой сарайчик во дворе многоквартирного дома и одинокую женщину, не желавшую меня отпускать, задававшую бесконечные вопросы о сыне, уехавшем так далеко…
Юра работал в Израиле и там умер. Толя, несмотря на возраст, работает в Нью-Йорке. Сеня на пенсии в Лос-Анджелесе. Гриша сражался со старостью и болезнями в Бруклине, пока они, как всегда, не победили. Все врозь, никакой тебе фирмы. Вот уж, действительно, «вместе хорошо только пиво пить», как однажды заметил Володя Серебро, начальник одного из технологических отделов. Володя, человек непьющий, знал, что говорил: пить пиво вместе – хорошо.

Ключи от шкафа

Замзавотделом у Яровинского много лет работал Володя Гребенников, альпинист, мастер спорта, человек прекрасно воспитанный и очень порядочный. Он не выделялся особыми талантами на фоне блистательных конструкторов – Яровинского, Теплинского, Зинкевича, Смирнова, Буяджи, но отличался предельной пунктуальностью, надежностью и организованностью.
Иван Буяджи, питомец одного из болгарских сел Одесской области, говорил по-русски без акцента, но его речь была странной, слова располагались в непривычном порядке, и не всегда удавалось уловить смысл фразы. Вспоминается одно из собраний по приему в партию, так называемый расширенный партком, на который приглашали и «беспартийных активистов» вроде меня. Иван (он в то время был парторгом конструкторских отделов) зачитывал анкету соискателя партийного билета. Пункты, требовавшие ответа типа «не состоял», «не имел», «не участвовал», он объединил одной фразой: «Остальные вопросы отрицательные, в пользу поступающего». Фраза стала крылатой. Сотрудники института произносили ее по всякому поводу и без оного.
Вежливый и мягкий в общении Володя Гребенников сочетал недюжинную твердость в деле со своеобразным юмором. Когда Грише Яровинскому исполнилось 60 лет, и это событие торжественно, пышно и шумно праздновалось в институте, все мы изощрялись в выдумке, мастеря необычные и остроумные подарки Грише к юбилею. Володя придумал очень простой и выразительный подарок. Гриша проявлял слабость ко всякого рода канцелярским принадлежностям – карандашам, резинкам и прочему. Как завотделом он получал их ежемесячно и очень скупо распределял между работниками отдела, оставляя в своем распоряжении весьма упитанный резерв. Резинками были забиты три полки металлического шкафа и несколько выдвижных ящиков его письменного стола – за много лет он накопил монбланы резинок.
Так вот, Володя подарил Грише большую шкатулку резного дерева, заполненную белыми резинками, а в верхнем слое красовалось число «60», выложенное их краснокожими родственницами. Я спросил Володю, где он взял столько резинок? На что он ответил: «Если где-то что-то прибыло, значит, откуда-то что-то убыло. Закон сохранения материи, Сеня, сформулированный еще Ломоносовым, а может быть, Лавуазье, кто их разберет». У Володи, как у заместителя Яровинского, были ключи от Гришиного металлического шкафа.
Юбиляр с удовольствием принял этот подарок, радуясь, вероятно, неожиданной возможности пополнить свои запасы, а его подчиненные требовали немедленного распределения резинок между ними.