[Продолжение. Начало в №№ 150-153]

Я не знаю, кто я по национальности. Во мне много всего намешано. Мой разум говорит мне, что это не так уж и важно, и я, как каждый живущий в Америке человек, – американец. Но тогда почему моя душа замирает, когда послышится вдруг украинская песня? И почему я горжусь тем, что знаменитую песню «Дивлюсь я на небо…», которую до сих пор поет весь славянский народ от Владивостока до Калининграда и от Киева до Сан-Франциско, написал мой тезка – поэт Михаил Петренко из города Славянска в сороковые годы девятнадцатого века.
«Всяк должен узнать свой народ і в народі себе», - говорил Григорий Сковорода.
В моем бывшем советском паспорте в пятой графе было написано «украинец», но при других обстоятельствах могло было быть написано еврей, русский и все, что угодно. Запись в паспорте делалась в те годы, когда еще продолжалась борьба с безродными космополитами или, иначе говоря, с евреями. Молодая паспортистка из паспортного стола города Молотовска Архангельской области, где мы были в эвакуации, безбожно коверкая украинские слова, прочитала вслух свидетельство о моем рождении, выданное в городе Николаеве УССР. «Что писать? - спросила она начальницу. - Отец – русский, мать – еврейка. Что писать?» «Пиши, украинец, - сказала начальница, добрая душа. - Ему ведь через год в институт поступать». Она была лучшей подругой нашей классной руководительницы Евгении Михайловны и знала о нас все и даже больше.

Не человек выбирает путь, путь выбирает человека

Меня сняли с поезда белорусские пограничники на украинской границе и отправили с тяжелыми вещами в Гомель на такси покупать визу для выезда из Беларуси. А это была вторая половина дня пятницы! У меня были российская виза на въезд и на выезд документы, и я знал, что у Белоруссии и России есть соглашение о совместном визовом режиме. У меня не проверяли визу при въезде в Белоруссию, больше того, билет мне выдавали при предъявлении кассиру паспорта, и когда я в вагон входил в Питере, то проверяли паспорт и кондуктор, и начальник поезда.
И вот я сижу на гомельском телеграфе у памятника Ленину, на углу улицы Ленина и площади Ленина, и вспоминаю детали того, как это произошло.
Черт меня дернуть вложить свое журналистское удостоверение в паспорт и забыть об этом. Так и отдал все нужные (паспорт) и ненужные (удостоверение спецкора по Европе газеты «ОЛ» на английском языке) документы пограничнику. А когда хотел вынуть из паспорта ненужное, то прапорщик не отдал, а ушел докладывать по рации начальству. Пришел майор – старший начальник по заставе. Своей фамилии он не назвал, но на груди у него был номер №26, и велел выходить из вагона.
Сначала он схватил меня за руку и стал тащить из купе, но на хапок у него не получилось, не тут-то было, на его ругань я ответил своей, я держался крепко за железные полустойки, сопротивлялся и заявлял, что я – американский гражданин и журналист и нахожусь на территории России в купе российского поезда с российской визой. Окружающий народ струсил и выскочил из купе, а начальник поезда, вообще, обомлел, так как оставался в этом деле крайним. Я сказал, что я боюсь белорусского беспредела по отношению ко мне, как бы настоящему американскому журналисту, что белорусы ненавидят американцев и не считаются с общепринятыми нормами и законами. Майор №26 стал звонить начальству и, видно, ему запретили рукоприкладство.
Так как между нами возникло взаимное недоверие, потому что я боялся пронумерованного белорусского майора без имени, а он боялся американского журналиста, то я отказывался выходить, а он задерживал отправление поезда. Он уговаривал, что не арестует меня: «Даю слово офицера!», а я отвечал, что не верю его слову офицера, так как он будет делать то, что начальство прикажет. Я нахожусь в российском вагоне, на территории российской федерации, хотя колеса, конечно, находятся на белорусской территории, и если я выйду из вагона, то меня арестуют уже как действительного нарушителя границы.
В конце концов, три прапорщика и майор вынесли меня из купе, а вещи мои недовольно тащил из вагона бедный солдатик-пограничник. Ему уже дембель светит, а он должен тяжести таскать, как какой-нибудь салага.
Поезд тронулся и повез, наконец, пассажиров и перепуганных проводников через границу. Два часа они со мной возились, и российский скорый поезд из-за меня, конечно, опоздал в Киев на те же 2 часа. Сколько убытка принес я железной дороге, не подсчитывал.
Вот такой была моя первая встреча с «гостеприимной» белорусской землей. Пограничники сообщили по телефону своему начальству, что вынесли меня без применения силы, и первым делом они меня завели на заставу. После этого вызвали таможенников, обыскали вещи, и майор номер 26 сказал, что меня не отпустят до тех пор, пока я не подпишу бумагу, что претензий к пограничникам не имею. Потом вызвали таксиста Мишу и отправили меня в гомельский ОВИР. Но денег белорусских у меня не было, только карточка VISA, и поэтому таксист стал искать банк, где мне могли бы снять наличные. Нашли банк, и кассирша, которая еще не имела практики работы с американскими платежными карточками, в конце концов, за полчаса произвела операцию, на которую в нормальном банке нужны секунды. К тому же был уже вечер пятницы, 21 апреля, и все офисы закрывались и открывались только в понедельник.
Надо было искать ночлег, и я по своему опыту знал, что недорого стоит переночевать на железнодорожном вокзале. Так и случилось. Ночевал я в вокзальной гостинице. Кстати, оказалось, что самая вкусная еда, по отзывам всех местных жителей, была в привокзальном кафе. И действительно, так дешево и вкусно я ел впервые за всю эту поездку в бывший СССР. Больше того, Советский Бог мне помог и с визой. Так как на следующий день, в субботу, был великий советский праздник – день рождения Ленина (Гитлер же родился, как известно, на день раньше), то, как все бывшие советские люди помнят, в этот субботний весенний день трудящиеся выходили на ленинский субботник и работали на рабочем месте до часу дня. Так и теперь. Оформили выездную визу с большим трудом и за 30 долларов. В ОВИРе долго ждал, пока начальник, он же держатель печати, не приедет с милицейского рейда. Он оказался толстопузым, большим, и с женской сумочкой в руках. Вошел уже к концу ленинского субботника, посмотрел на меня угрюмо и подозрительно и ушел, ничего не говоря. А девица-помощница сходила к нему наверх и затем поставила мне печать с визой в паспорт.
Надо сказать, что в ожидании этого майора-начальника я слонялся по окрестностям ОВИРа четыре часа и за это время ознакомился с содержанием близлежащего книжного магазина. В нем продавались практически те же идеологически выдержанные издания, что и двадцать лет назад при Андропове. Ничего нового.
Люди здесь хорошие, отзывчивые и показывают, куда идти. Я здесь просто воспрянул, так как люди действительно в массе своей доброжелательные, и здесь я уже не чувствовал, что всем мешаю, наоборот, я всех интересовал. И я немедленно включился в стиль антидемократической жизни, стал ходить по городу, разговаривать с местным населением за чашечкой кофе, сидеть в единственном Интернет-клубе. Было бы неправдой сказать, что я испытывал в Белоруссии большие неудобства. Отнюдь. Даже погранцы, которые вызвали такси и таскали чемоданы, улыбались доброжелательно, хотя и криво. А особенно доброжелательным и внимательным был некий человек, как он говорил, из Астрахани, подселенный ко мне в комнату, хотя в гостинице было полно свободных мест. Этот мужчина был очень словоохотлив, но астраханских реалий и быта совсем не знал. Например, он не знал внутренностей Кремля, названий островов в дельте Волги и даже того, как в Астрахани на улицах в районе базара продают из ванн с водой сазанов и карпов. Я вспомнил характерный штрих, как астраханцы носят на крюках за спиной больших рыбин, подложив под них кусок полиэтилена. Было видно, что он удивлен. Потом, не смущаясь, он сказал, что он не в самой Астрахани жил и служил, а невдалеке от нее, но место секретное. «А, - сказал я интуитивно, - понятно, Капустин Яр!» Он так удивился моей проницательности, что даже на секунду смутился, но потом продолжал беседу уже на тему, связанную с окрестностями ракетного полигона. Оказывается, у него там дача. (Нашел место, где отдыхать!) И он начал рассказывать страшные истории про беспаспортных людей в тех пустынных местах, как их корейцы воруют и заставляют работать на себя, как их убивают ни за что, и прочие российские страхи нагонять. Мне это дело надоело, и я заснул. Утром он пытался меня разговорить еще, но я, как Швейк, притворялся слабоумным и угощал его чаем из пакетиков. И он отстал и ушел. А я остался в номере один слушать по радио выступление батьки Лукашенко до и после возвращения из Арабских эмиратов, радиопьесы из революционной жизни и прочую ностальгическую чушь.
Настроение у меня было бодрое, так как жизнь продолжалась, происходили удивительные события, я вел себя достойно и не дрогнул перед перспективой гнить в застенках батьки. Все шло своим чередом, так как абсурдные ситуации продолжались.
Я решил, что останусь еще на день-два.
Невдалеке, на улице Советская идет снег с ветром, метет по площади, на макушке у памятника Ленину намело белый холмик, а ворона, которая постоянно сидела на плешке великого вождя пролетариата, улетела и спряталась в ветвях деревьев парка.
Я говорил уже, что иногда вокруг меня заворачивается пространство и происходят всякие интересные события, которые, слава Богу, хорошо кончаются.
Народ здесь неизбалованный, они рады любому доброму слову иностранца. Белорусы терпеливы, но в их послушании есть нечто холопское. Я не знаю, хорошо это или плохо, когда люди так мало пассионарны, но это для меня в данный момент хорошо, что они так консервативны и послушны начальству. Радио в гостинице есть, а телевизора нет. Но радио лучше отражает характер местной жизни и тот стиль, который сложился в советское время, когда радио было самым главным источником информации. По радио несутся песни и танго 50-х-60-х годов 20 века. С утра до вечера в эфире ведутся разговоры о пользе идеологии. На белорусском языке читают простые детские сказки, а Лукашенко, съездив в Азию, на аэродроме учит ученых. Он говорит на русском языке своим корреспондентам: «Наши ученые надувают щеки, а научных результатов нет. Нужен прорыв в новые технологии». Он говорит: «Конечно, государство для человека, но и человек для государства». Он как бы искренне хочет добра народу, при условии послушания, и идеологически правильно воспитывает свой народ. Однако наряду с этим он играет на популистских эмоциях, которые, в конечном счете, развращают народное сознание. «Каждый должен делать для государства больше, чем для себя». Лукашенко лукавит, и все понимают, что человек слабее государства, и индивидууму не на что рассчитывать в этом извечном перетягивании каната человека с государством.
Гомель – бедный, но чистый город, как я уже говорил, существующий в советском времени. В нем осталось многое от той эпохи, например, городской театр в стиле «советский ампир» с колоннами на площади Ленина напротив памятника Ленину, и идет в нем всего раз в месяц «Моцарт и Сальери» по Пушкину.
Погода жуткая, весна все не наступает, и меня просто выдувает холодный ветер из этой несчастной и скучной страны. Люди хорошие, они как консервы бывшего СССР – хорошего качества, но уже срок годности кончается. Больше того, разделение границ даже хороших людей развращает и портит, так как на этом размежевании греют руки какие-то государственные и частные бизнесмены, они впутывают все больше людей в идеологию своей особой евроазийской дороги. Заботясь об общественной морали, на самом деле ее убивают установкой ограничений: «Государство для человека, но и человек для государства» - говорит вождь, и именно он определяет пропорции того, что для государства и какой процент отдать человеку, личности. Мало он дает свободы людям. Через некоторое время они, белорусы, станут такими же злобными и грубыми, как люди в Москве и Петербурге.
А пока по радио передают старые постановки о революции и кулаках, поют танго 50-х годов, но солнца, кажется, не будет никогда.

***
Я снова купил билет до Киева на тот же поезд, и в 13:48 отъехал в сторону украинской границы. За билет мне, конечно, никто не заплатил, хорошо, что не побили, когда я купил новый плацкарт от Гомеля до Киева. Сказали, усмехаясь, что я могу подать в суд на русские железные дороги. А Белоруссия здесь ни при чем.
Второй акт перехода белорусско-украинской границы ознаменовался только усиленным визуальным изучением несколькими пограничниками «визы на выезд» и провокационными вопросами: «Сколько заплатили?» «62 тысячи рублей», - говорю я гордо. А он смотрит с подозрением. Как будто я ее, визу, покупал у подпольных мошенников. Конечно, визы бывают только на въезд, и это батькино изобретение, чтобы специально «на выезд» ставить визу и, таким образом, гнидить проклятых европейцев и америкосов. Но я могу гордиться паспортом с необычной визой и после окончания его действия продать паспорт коллекционерам виз за большие деньги, как курьез. Интересно, а есть ли коллекционеры виз?

Де дiлися тi часи, що в рот iшли ковбаси.

Ох, здоровье прежде всего! Я волоку и качу на колесиках тяжелый багаж, так как увез из мастерской много нужных работ: картинки на картоне и бумаге, книги, папки с рукописями и т.д. Даже все лишнее из обуви и одежды оставил в Питере, чтоб было больше места в чемодане. В Киеве жуткие цены в камере хранения: за хранение 2-х вещей в течение 10 дней я заплатил 160 гривен, то есть почти столько же, сколько за проживание в Трускавце (за 10 дней – 200 гривен).
Сразу же, через час после приезда я взял билет на Запад и наутро был в Трускавце. Погода хорошая, я пью три раза в день лечебную воду Нафтуся. В перерыве между сеансами питья воды я слушаю прекрасные народные украинские песни, которые люди поют просто так, собравшись вместе без пьянки, не за деньги, а по настроению. Поют везде: в парке, в бювете, на площади. Очень трогательно. И в прошлый раз пели, но тогда было Рождество. А сейчас – просто хорошая погода – и поют. А за деньги поет прохожим отдыхающим профессионал, бандурист молодой, я даже купил у него CD. Тихо, спокойно, хотя в столице между президентом и парламентом-правительством идет «война» за роспуск парламента и досрочные выборы. Но в Украине все это похоже на шахматную партию, а не на насилие, и никто не думает расстреливать из танков парламент.
Хорошо здесь! Попил лечебной водички и наслаждаюсь солнечной погодой. Слава Украине!
В городе появились частные гостиницы в европейском стиле, но дорога перед ними разбита и везде грязь. В книжных киосках продается Майн Кампф Гитлера и прочая антисемитская литература, завезенная из России. Из антисемитской литературы на украинском языке я нашел в центральном книжном магазине только книгу Матвея Шестопала «Евреи на Украине». Составитель и автор «пЕрдисловия» В.В. Яременко пишет: «Геноцид украінского народа був организований и проведенний еврейскими сіонистами» Немножко страшно, когда на тебя продавец смотрит внимательно и сравнивает твое лицо с еврейским архетипом в своем мозгу. Здесь – западная Украина, евреи должны держать ухо востро, и даже фамилия на КО тебя не спасет: бить будут по морде, а не по паспорту.

***
И вот, наконец, я снова в Киеве. Ночь, еду в аэропорт на такси, чтобы рано утром улететь домой, в Сан-Франциско. Сам свои вещи я чувствую, что, конечно, не дотащу до Сан-Франциско, но в Киеве нанимаю носильщика, а в аэропорту использую тележки. Вес большой, но стараюсь уложиться в необходимый вес для самолета. Таможенники в Киевском аэропорту доброжелательны, все неприятности быстро улаживаются. Например, меня не нашли в списках улетающих в Америку, но затем в агентстве аэропорта КЛМ быстро исправили ошибку. Я похудел и поэтому выгляжу хорошо, но – «нет в жизни совершенства» – вещи было тяжело таскать, и я растянул мышцы правой руки. Вся надежда на то, что когда вернусь в Сан-Франциско, меня встретит в аэропорту сын на машине и поможет.
Ах, как хорошо приезжать домой, где тебя встречает любящий сын, радуется приезду внук и соседи рассказывают, что они скучали без тебя. И вообще, как хорошо жить в Сан-Франциско!

Послесловие
Как начнется поездка, так она и закончится. Это не суеверие, а реальность.
Когда я собирал свои разрозненные заметки об этом путешествии, столь изобиловавшем удивительными совпадениями и чудесными избавлениями от неприятностей, я решил, что буду вводить в реальные описания ирреальность происходивших событий. И тогда бытовые сцены по вызволению отставшего багажа и опоздания самолета составят звенья единой цепи. Не желания автора, а чья-то высшая воля заставляла его следовать сценарию, не им придуманному.
Короче, вся цепь событий являлась совмещением реального и виртуального пространства, и поэтому описывать эти события нужно как необычные и чудесные.

Удивительные события в Киеве

Во время политических перемен на Украине «мистика» или нечто неопознанное, как НЛО, преследует американца все время. Вот, спускаюсь как-то к Крещатику в районе Золотых ворот и вижу, что на улице стоит афиша агентства путешествий, где какие-то очень дешевые цены на экскурсии в Европу. Стрелка указывает на подъезд в многоэтажном доме, но вход в железную дверь закрыт, и только звонок есть в это агентство. Звоню. Открывают. Иду наверх наобум, на втором этаже вижу маленькую надпись у звонка и снова звоню в железную дверь. Открывается дверь, на меня недоуменно смотрит мужик лет сорока в выпуклых дальнозорких очках. В таких очках глаза делаются большими и страшными. «Чего надо?» «Ищу тревел-адженси». Он меня в дверь не пускает, а говорит: «Давайте покурим на лестнице и я вам отвечу на ваши вопросы». ???? Я не курю, но задаю вопрос о Польше и недорогой гостинице в Варшаве. Говорю, что первый раз вижу такое агентство, чтобы агент, не пользуясь компьютером, отвечал на вопросы. А он, агент, и не отвечает, так как не знает ничего. Смущается как-то. Потом говорит: «Давайте зайдем в помещение, я в компьютер погляжу». Помещение – это две маленьких комнатки, в каждой из которых умещается один стол с компьютером. И никого больше нет. Глядел он в компьютер, глядел и ничего не увидел. Как бы волнуется, что материалом о путешествиях и гостиницах не владеет, но только курит он и здесь, и непонятно, зачем со мной на лестнице курил вначале.
Ничего не добившись, я ушел. Ну не мистика ли? В общем, я почувствовал себя, как тот мужик, что принес настоящие рога и копыта в контору Остапа Бендера под названием «Рога и копыта». Ясно, что меня впустили в железную дверь по ошибке, что это липовое агентство, и занимается оно, наверное, чем-то другим, более прибыльным, во время революций и противостояния на расположенной поблизости площади Незалежности.
Тут я вспомнил, что когда был в Институте фольклора и всяких искусств, то и там было такое же ощущение, что мужчины, деловито сидящие за компьютерами, смотрятся как какие-то инородные тела в этом институте, где сплошные девушки и дамы искусствоведки, а мужики – это пиаровские спичрайтеры, сочиняющие речи для выступающих на площади политиков. И сидят они здесь не постоянно, а чтобы не ходить далеко от места выступлений. Вроде штаба ПР акций.

Что было удивительного в Москве

В Москве обстоятельства сложились для меня очень драматически, и я вынужден был уйти из дома моего брата. И, как всегда в моей жизни, в экзистенциальные моменты все резко меняется. Вот таким удивительным изменением была встреча с моей юностью. С двумя женщинами моей юности, которые полвека хранили любовь ко мне. И хранят до сих пор. Это было удивительно, так как человек я очень неудобный для совместной жизни и нежной любви.

Что было удивительного в Петербурге

Много чего было удивительного: и хорошего, и плохого. Но о плохом (по особенности и свойстве моей памяти) я уже не помню. Но удивительное не укладывается в категории хорошо или плохо.
Вот, например, мой ученик, знающий меня четверть века художник Саша Блинов, в этот мой приезд в Питер, когда я пришел к нему, посмотрел в глазок двери, не узнал меня и тихонько, так же, как и подошел к двери, так и отошел. Но я-то видел, как сначала темный глазок затем посветлел. Я чувствовал, что кто-то невидимый за дверью наблюдает за мной – может быть некий Раскольников, который только что убил старушку, или затаившийся от звонка вор. Я позвонил еще раз, думая, что хотя бы собака залает. Но все было мистически тихо, только сочился свет через пыльные витражи и, казалось, медленно капал на плитки узорного пола. Глазок затем снова потемнел, и я понял, что мне настаивать на входе в эту дверь уже не нужно. Больше того, дверь может быть опасна. Причем на этой же площадке находится редакция знаменитого ленинградского журнала «Звезда», и обычно оживленная лестница была необычно тихой и зловеще пустынной.
Я вышел из парадной и пошел по Моховой, а затем по Пестеля и на углу Соляного переулка, у самой Гангутской мемориальной доски чудесным образом повстречал Любу, жену Саши Блинова. «А Сашка дома», - сказала обрадованная неожиданной встречей Люба. И тут же позвонила домой: «Саша, ты почему Михал Михалычу не открыл?» «А я посмотрел в глазок: стоит незнакомый в красной клетчатой кепочке. Я и подумал, что опять какой-то писатель из «Звезды» дверью ошибся. Я с ними все время дерусь, когда они в нашем подъезде гадят»… «Да, давно вы уже в Питере не были, - обратилась ко мне Люба. - Вы идите к нам, сейчас вам Сашка точно откроет. А мне на работу нужно».
И действительно, наша встреча с Сашей была теплой, а собака не лаяла потому, что была еще несмышленый щенок. «Вот, всего неделю назад у нас появилась. Мы еще ей прививку не делали, поэтому кто с улицы приходит, должен соблюдать правила гигиены. А старая собака умерла…О, давайте я вас накормлю», - сказал Саша. «Да мне ничего нельзя, только если гречневая каша есть и салат из морковки с капустой». «Гречневую кашу я сам недавно съел, но, к счастью, сварил еще кастрюльку для щенка. Не откажетесь? Я разогрею на сковородке». «Главное, чтоб щенок не обиделся. И подсолнечным маслом полить», - ответил я и съел всю собачью кастрюльку гречки. «Как насчет выпить?» - спросил благодарный ученик благодарного учителя.
И мы выпили до прихода Любы, а потом и с ней. А щенок блаженствовал от докторской колбасы взамен полезной, но невкусной гречневой каши.