«Я только раз видала рукопашный,
Раз наяву и тысячи во сне,
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне»…

Юлия Друнина

Чем дальше уходит в историю Вторая мировая, тем чаще вспоминаешь пережитое, анализируешь все случившееся с тобой. Прошло более 60-ти лет, как отгремел салют Победы над фашизмом, а ветераны продолжают воевать во сне. Не раз, сдавленным нечеловеческим криком, воюя во сне, поднимал я со сна своих близких и сам пробуждался в холодном поту…

Настоящим солдатом я стал не сразу. Вспоминаю как в один из первых дней войны – 5 июля 41-го, в составе только что сформированной 2-й курсантской бригады морской пехоты Высших морских учебных заведений, в батальоне Военно-морской медицинской академии, сидя на ящиках с боеприпасами, двигался на грузовике к месту дислокации батальона. Мы многого тогда не понимали, не понимали, что такое фашизм, что такое современная война. Воспитанные в духе популярных кинофильмов «Мы из Кронштадта», «Чапаев» (и сейчас смотрю их с юношеским восторгом), мы были слишком самоуверенны. Мы считали, что, став в цепь во флотской форме, в тельняшках и бескозырках, с винтовками с примкнутыми штыками наперевес и идя в «психическую» с криками «полундра!!!», мы заставим немцев сдаваться в плен и бежать.

Трагедия заключалась в том, что наши командиры и воспитатели сами не знали, что такое современная война. Не имея боевого опыта, политически и психологически не подготовленные к войне, они готовили нас стать скорее «паркетными шаркунами», а не защитниками отечества. Мы не имели понятия о страхе, который придет позже, мы отлично знали и исполняли строевые, караульные и дисциплинарные уставы, но очень плохо обучались боевым уставам, к тому же недостаточно учитывающим особенности современной войны. Мы плохо были обучены рукопашному и штыковому бою, в то же время строевой подготовке уделялось громадное внимание и колоссальное время. И мы это почувствовали сразу, столкнувшись с хорошо физически и идеологически подготовленной, отлично вооруженной современным оружием гитлеровской армией.

Первый кошмар бомбежки мы видели вдалеке от передовой, на наших глазах гибли мирные сельские жители, скот, разрушались и горели постройки. Сердце обливалось кровью, но мы, находясь в укрытии на опушке леса и не имея никаких средств борьбы с самолетами, ничем не могли хоть как-то повлиять на развитие событий. Лишь накапливалась злость и ненависть к фашистским захватчикам, бравшая верх над страхом. Был заложен первый камень в формирование солдата.

Я очень осторожно отношусь к рассказам тех участников войны, которые бравируют отсутствием страха. Я им не верю: такой человек либо говорит неправду, чтобы показаться «героем», либо был далек от экстремальных условий фронтовой действительности. Отсутствие чувства страха для человека ненормально, страх – проявление инстинкта самосохранения, свойственного всему живому, естественная реакция на опасность. Важно, как человек справляется с этой реакцией, как его воля пересиливает страх.

Вспоминаю себя молодым, необстрелянным и необученным бойцом, испытывающим сильное чувство страха. Более всего боялся остаться калекой, считал, по юношеской глупости – чем быть раненым и увечным, быть лучше убитым. Но, побывав в бою, понял – жизнь это великий дар природы, который нужно беречь.

Первая штыковая атака. К ней готовились тщательно. Штурм переднего края был назначен на рассвет следующего утра. Непосредственно на подготовку к бою – один час. Предстояло тихо проползти вплотную к первой траншее противника метров шестьдесят по нейтральной полосе и в пятнадцати-двадцати метрах от нее, под прикрытием ручных гранат, броситься в штыковую атаку, уничтожить или выбить немцев из их окопов и закрепиться.

Все лишнее вытряхнул из мешка, чистое белье переодеть не успел, заложил его на донышко. Запасные носки и полотенце засунул в котелок вместе с ложкой и флягой воды. Подогнал лямки, чтобы мешок не болтался и не мешал, положил в него картонную упаковку с шестьюдесятью патронами. Перепоясал бушлат широким флотским ремнем, слева закрепил на нем брезентовый чехол с двумя гранатами РГД, справа – финский нож в чехле, проверил запалы к гранатам. В правый наружный карман бушлата положил три обоймы патронов, чтобы их легче было достать для перезарядки винтовки. По карманам брюк растолкал индивидуальные перевязочные пакеты, загнал патрон в патронник, взял затвор на предохранитель. Проверил крепление штыка. Проделав все положенные операции и убедившись, что ничто не забыто и ничто не звенит, присел на корточки, свернул «самокрутку» и закурил в рукав. Рядом со мной готовились к атаке морячки-однополчане.

Курил нервно, глубоко затягиваясь. Руки слегка подрагивали, тело было напряжено, дрожало мелкой дрожью – обычный фронтовой «мандраж». Говорить не хотелось, мысли роились в голове, перебивая друг друга. Пришла в голову и мысль о Боге, попросил его о помощи. Подумал о возможном ранении, плене. Плену и издевательствам всегда предпочитал избавительницу с ласковым женским именем «Фенечка» - гранату Ф-1. Она, по крайней мере, позволит забрать на тот свет несколько врагов. Проверив положение кольца взрывателя, положил ее особняком – в левый карман бушлата. Чтобы успокоиться, попытался себе представить предстоящий бой.

Прийти в себя так и не успел – команда «вперед!». Все мысли вдруг пропали. Как будто нехотя моряки стали тихо выползать из окопов. Перевалив через бруствер, поползли в сторону немецких окопов. Ползли, казалось, вечность. Хотя и начало сереть, было еще достаточно темно. Низовой туман скрывал ползущих, прерывистое дыхание массы людей создавало иллюзию, что дышит земля. Единственная мысль сверлила мозг – не быть замеченными преждевременно. Когда до немецких окопов оставалось метров пятнадцать-двадцать, достал из-за пазухи бушлата бескозырку, надел ее на голову, плотно закрепил у подбородка резинкой. Снял затвор с предохранителя, вынул из чехла РГД, убедился в наличии на ней осколочной «рубашки». Вставил запал и приготовился к броску.

В этот момент впереди, метрах в десяти, поднялась фигура командира. Хриплое «ура!», одиноко прозвучавшее в туманной предрассветной тишине, подхватило многоголосое матросское «полундра!!!». Справа и слева поднимались фигуры моряков, отрывавшиеся от земли. Но какая-то сила, прижимая меня, мешала мне сделать то же самое. Понимая, что могу быть принят за труса своими же товарищами, мобилизую всю силу воли. Трусость, особенно среди моряков, не имеет прощения. Оторвался от земли через силу. Согнувшись по пояс, сделал несколько неуверенных шагов. Обожгла мысль – в руке взведенная граната. Бросил ее широким броском. С винтовкой наперевес, выпрямившись, набрал воздух полной грудью: «Урра!!!». И – вперед. Ненависть одолела страх.

Матросское «полундра» и «ура» слилось в сплошной рев, немцы открыли автоматный огонь, но было уже поздно, началась рукопашная. Крики, шум, выстрелы и автоматные очереди, взрывы гранат – все смешалось. Все мысли улетучились. Чем громче я кричал и чем быстрее бежал, тем быстрее сливался с массой наступающих, превратившихся во всесокрушающего ревущего зверя, заполняющего немецкие окопы. Все мелькает перед глазами, как в калейдоскопе. Я как бы провалился в грохочущую бездну, все как в бреду, как в пьяном угаре. Среди этого кровавого тумана наяву, так же, как потом во сне, вижу искривленное болью, как бы удивленное лицо немецкого солдата, упавшего на землю после моего выстрела «навскидку». Особенно запомнилось лицо юноши с широко раскрытыми по-арийски большими и светлыми глазами. В них застыли удивление, испуг и страх смерти, когда я ударил его штыком. Он падал медленно, сползая со штыка, выпустив из рук автомат. Каждый раз, переживая прошлое во сне, содрогнувшись и просыпаясь в холодном поту, возвращаешься к мысли: в любом бою такой вот, голубоглазый, в рогатой каске и мундире мышиного цвета, мог убить тебя, а умирать и мы не хотели!

Справа от меня в немецкий окоп впрыгнули два матроса. Двинулись дальше вместе, через несколько метров наткнулись на блиндаж. Я рывком открыл дверь, а один из матросов швырнул в блиндаж противотанковую гранату. Захлопнув дверь, упали на дно окопа. Взрывом разнесло блиндаж и его дверь в щепки. В землянке стоял густой дым, царила тишина. Мы, разгоряченные и увлеченные боем, двинулись вперед по окопу, который стал наполняться моряками. Напряжение боя стало спадать. Но внутренне напряжение не стихало, меня стала бить какая то мелкая внутренняя дрожь, голова горела. Снял бескозырку, прислонился горячим лбом к стене окопа. Не почувствовав облегчения, начал крутить самокрутку, но не смог – дрожали руки. Попросил «сорок» у рядом курящего матроса, и хотя не почувствовал крепости махорки, выкурив остаток самокрутки и задержав ее дым в груди, почувствовал, как внутренняя дрожь стала утихать. Осмотрел себя: бушлат местами порван, выпачкан кровью. На кистях рук, винтовке и штыке – засыхающая кровь. Ощупав себя и не ощутив боли, понял – кровь не моя. До сих пор помню радость, охватившую меня.

Эвакуировали раненых, убрали убитых. Сзади вырыли две братские могилы – для наших и, отдельно, для немцев. Собрали валяющееся оружие. Очистили окопы от завалов, отремонтировали взорванные блиндажи, землянки, огневые точки, начали оборудовать новые. За ночь прорыли траншею, соединяющую старую линию обороны с новым передним краем, саперы установили несколько рядов мин. Пополнили боезапас, в термосах доставили горячую пшенную кашу - «блондинку» со свиной тушенкой, «ворошиловские» сто грамм. Стало веселее.

Обычный день войны, бои местного значения – самые кровавые и наиболее ожесточенные.

Еще один из боев «местного значения». Я – уже командир роты разведки в бригаде морской пехоты на «Невской Дубровке». Одному из батальонов поставлена задача: отбить у немцев участок насыпи узкоколейки у рощи «Фигурная». Этот участок был единственным твердым и возвышенным местом среди многочисленных торфяников в нашей полосе фронта.

С рассветом рота моряков первой волны наступления неожиданно ворвалась в немецкие окопы, нарушила связь и систему огня. Вслед за первой волной пошла вторая волна. Немцы были выбиты со своего участка обороны и частично уничтожены. С помощью других подразделений бригады, батальон начал закрепляться на отвоеванном участке. В этом бою участвовала и моя рота, прикрывая правый фланг наступающего батальона, защищая его от флангового удара и захода в тыл. После боя оборудовали два наблюдательных пункта для изучения переднего края противника. Продвигаясь с разведчиками, возле одной из захваченных немецких землянок натолкнулись на умирающего тяжело раненного моряка из передней волны наступления. Рядом лежали два убитых немецких солдата. Я попытался оказать раненому посильную медицинскую помощь, но ранения не оставляли надежды на жизнь. Однако, несмотря на большую потерю крови, моряк был еще в сознании и мог говорить. Умирая на моих руках, он успел рассказать, что в бою был ранен, и два немецких солдата, схватив его, потащили в свой окоп. Понимая, чем грозит ему плен, моряк сумел вытащить заветную «Фенечку» и зубами вырвать кольцо. Взрывом гранаты оба немца были убиты, а моряк получил еще одно ранение.

- Зачем ты это сделал? - спросил я, понимая, что в такой ситуации сделал бы то же самое.

- Из-за страха плена, - ответил он. - Они моряков мучают особо жестоко, перед убийством изгаляются всячески. А граната убивает сразу.

Приняв последний вздох матроса, закрыл ему глаза, взял документы. Сопровождающие меня матросы вынесли тело героя на пункт сбора убитых. Документы сдал в штаб бригады и сопроводил их рапортом. Героя похоронили в отдельной могиле и представили посмертно к правительственной награде.

Анализируя аналогичные случаи, пришел к выводу, что и другим героям, выбравшим смерть под страхом пленения, было умирать так же страшно, как обычным людям. Жить хотели все. Но в силу безысходности ситуации, они, проявив силу воли и преодолев трусость, бросали горящие самолеты на машины и танки врага так, как это в первые дни войны сделал капитан Гастелло. Они, горящие ненавистью, подрывали себя вместе с врагом гранатами так, как это сделал другой моряк – старшина матросского батальона Севастопольского училища береговой артиллерии Александр Мальцев на Малаховом кургане Севастополя, как это сделал матрос бригады морской пехоты на «Невской Дубровке». Страх становится ненавистью, порождающей героизм.

Страх, безусловно, можно победить. Вот что писали в своей замечательной повести «Лекарство против страха» братья Вайнеры: «Мы все предрасположены к этой болезни – естественной реакции наших далеких предков на окружающий мир, таинственный, опасный, непонятный! Мы несем ее в своих генах. Но одни воюют со страхом всю жизнь и побеждают, а другие сдаются ему – сразу или постепенно… Человечество безгранично богато, прекрасно и мудро, и мешает ему быть счастливым только одно – страх».

Но как победить тяжелое наследие войн у стариков-ветеранов, к которым во сне приходят страхи, связанные с пережитыми ужасами? Их, эти страхи, не вылечить лекарствами. Эти страхи не уходят при жизни. Они – пожизненны, они – в душе ветерана, живут в ней и покидают его плоть только вместе с душой. Страхов войны не будет в душе человека только, если не будет самих войн. Дай Б-г Вам спокойствия на душе и добрых снов!