[Продолжение. Начало в № 154]
Лишь три недолгих месяца 1794 года боевые товарищи наслаждались в Херсоне обществом друг друга. В мае их пути очередной раз расходятся. Генерал-аншеф отправляется в Брацлав разоружать польские полки, вице-адмирал (а этот чин де-Рибас привез из Петербурга) уводит свою флотилию в Гаджибей, где пребывает в ожидании рескрипта об устроении гавани.
В период польской кампании переписка друзей достигает апогея. В своих еженедельных посланиях Суворов делится с адмиралом военными новостями, секретными материалами, касающимися военных действий и отдельных высокопоставленных лиц. Не лишен интереса ряд посланий Александра Васильевича, не вошедших в собрание его писем, а опубликованных в «Русском архиве» за 1866 год. Например, письмо от 30 июня объясняет малую сохранность ответов де-Рибаса к Суворову. Вот строки из него: «Глубоко тронут неизменной искренностью Вашей дружбы в Ваших письмах 14, 18 и 24 текущего месяца и которой я буду верен до моего последнего вздоха. Я Вам пишу без копии и сжигаю Ваши…» А жаль, судя по тексту, адмирал сообщал сведения, относящиеся к Гаджибейской крепости и будущей Одессе.
В последующих письмах Суворов обсуждает с де-Рибасом возможность сбора черноморских казаков «в разных местах новоприобретенной области».
А вот еще один важный документ: «Ваш план и проект устройства новой первоклассной гавани (в Гаджибее – авт.) очень хорош. Вы там начальник и хозяин, а я Ваш помощник. Хотя Франц Павлович (де-Волан – авт.) главный производитель работ, но у него не будет времени иметь главный надзор за ними, так как у него на руках множество разных других построек…»
После покорения войском Суворова Праги – предместья Варшавы, польская столица сдается без боя. «Кампания кончена, Польша обезоружена, инсургентов (повстанцев – авт.) нет», – сообщает генерал де-Рибасу.
За эту кампанию Александр Васильевич получает, наконец, долгожданный маршальский жезл. К чести полководца, он не кичится новым званием перед старым другом: «…поздравляю Вас с Новым годом, а равно и Ее превосходительство Настасью Ивановну и Ваших кисейных барышень (супругу и двух дочерей Иосифа Михайловича – авт.). Здоровья Вам, благоденствия, побед и славы. Где бы Вы ни были… я, как прежде, верный Ваш слуга и желаю сражаться под началом Вашим… А покамест пусть цветет Ваш Гаджи-бей; увеличивайте флот, штурмуйте Византийский пролив, как некогда Дунай».
Очередное письмо Суворова от 6 марта 1795 года знаменует собой период охлаждения между приятелями. Александр Васильевич, даже находясь в Варшаве, ощущает перемену в де-Рибасе. «Вы ко мне не пишете», – пеняет он Иосифу Михайловичу. Фельдмаршал надеется, что друг просто перестал чувствовать себя ровней: «Пусть мое новое звание (фельдмаршала – авт.) Вас не стесняет. Останемся на прежней ноге. Будьте все тем же, каким Вы были с Кинбурна до Измаила и с Измаила до сих пор. Я не переменюсь до Стикса (т.е. до смерти – авт.)».
Ответа нет. В июне Суворов вопрошает де-Рибаса: «С января я не имел никаких известий от Вашего Превосходительства. Могу ли я думать, что Вы охладели к Вашему верному другу?». Адмирал отвечает коротким письмом, «дежурно» интересуется здоровьем, новостями. Суворов же пытается вернуть былое тепло отношений: «…Вот уже год я часто следую в мечтах за лодкою Вашей… Всемилостивейший указ отзывает меня в Санкт-Петербург, где я Вас обниму». И неожиданно добавляет: «Говорил я на днях во всеуслышание о Вашем прогнившем флоте, не вмешивая Вас лично».
Следует ли полагать эту «дописку» некоей угрозой? Как бы то ни было, это письмо от 7 ноября 1795-го считается последним из писем Суворова к де-Рибасу, обнаруженных до сих пор…
В декабре они встречаются в Петербурге. Встречаются, соприкасаются и… отталкиваются. Этому есть серьезная причина. Несмотря на то, что фельдмаршал Суворов породнился с Зубовыми (его дочь Наталья – Суворочка – вышла за графа Николая – брата Платона), отношения военачальника со всесильным кланом складывались непросто. Задолго до открытого конфликта имели место два независимых приращения: рост популярности и воинской славы Суворова и рост влияния Платона Зубова на стареющую императрицу. Личные интересы и амбиции фельдмаршала и фаворита не могли, в конечном счете, не пересечься. Будущую коллизию предусмотрел расчетливый де-Рибас и сделал ставку на Сиятельного князя. Александр Васильевич покидает столицу и отправляется в почетное изгнание в Тульчин, где принимает командование армией.
Едва прибыв в главную квартиру, фельдмаршал отправляется инспектировать вверенные ему части. Его путь лежит к Бугу и Днестру. В Одессу Суворов прибывает в начале апреля 1796 года.
Где было небольшое турецкое местечко, ныне раскинулся юный город. В ту пору в нем насчитывалось до 200 домов, а записанное население составляло 2000 человек. Командующий, однако, более озабочен условиями содержания служивых, винтер-квартиры он находит неудовлетворительными. Четыре огромные казармы, на 1200 мест, заменившие землянки и вмещавшие всех солдат, хоть и сложены из ракушечника, но сыры и не отапливаются, едва ли теплее в офицерских флигелях. Более же всего удручает Суворова убыль состава. «Я в горести о умерших, увидите из приложениев, какое в здешних полках происходило», – пишет он зятю – Николаю Зубову, имея в виду одесский гарнизон. В письме Хвостову Александр Васильевич вновь обращается к этой теме: «…Казачья пешая команда вымерла в Одессе, из 150 человек; и сверх того 6 в одну последнюю неделю… Сердце мое окровавлено больше о Осипе Михайловиче, нежели о торговой бабе Киселеве (генерал-майор Федор Киселев командовал расквартированными в Одессе войсками – авт.). В Санкт-Петербурге первый, видя мой оборот сюда, утая зло, счел по заднему иностранному, но по настоящему течению послал тотчас 1000 червонцев, чтобы воскресить больных по лазарету и меня омрачить».
«А были ли потери на самом деле?»– задаемся мы вопросом и отвечаем: «Были!» Разные источники позволяют оценить их до 1000 человек за период с октября 95-го по март 96-го. Исходя из численности гарнизона, состоявшего из Черноморского гренадерского корпуса в составе 12 тысяч пехотинцев, подсчитаем: зиму не пережил едва ли не каждый десятый. Много это или мало? Много! Есть ли этому объяснение? Есть! Не секрет, что зимняя Одесса – далеко не курорт, а тем более встарь, когда морозы, как известно, были на «югах» более лютые. Добавьте сюда нехватку топлива (в этой безлесной местности издавна отапливались камышом и кизяком), скудный солдатский паек, антисанитарию в густозаселенных бараках, пропитанных по выражению самого Суворова «смертным духом», и тогда станет понятно, почему лихорадка выкашивала до четверти состава в отдельных батальонах.
Косвенным же оправданием де-Рибасу является его отсутствие в городе. Узнав, пребывая в Петербурге, об огромной смертности нижних чинов, он передает из личных средств 1000 червонцев (5000 рублей), но не на «воскрешение мертвых», а на закупку лекарств и провианта для больных.
Также не выдерживают критики живописания некоторых советских историков и писателей о непосильном труде в зимнюю стужу, чуть ли не по горло в ледяной воде, которым, якобы, изнуряли солдат и казаков, сознательно их губя. На самом деле, как следует из письма Суворова, войска «выступят в их винтер-квартиры с 15-го сего месяца (августа – авт.), кроме что в новоприобретенной области для крепостных работ месяц позже». То есть каждый год, начиная с 15 сентября и до середины апреля, гарнизон Одессы находился на отдыхе.
Заканчивая же тему «одесских потерь», подчеркнем: да, они были велики, но хотя многократно превышали «плановые», не являлись чрезмерными. В одном из ранних писем Суворова де-Рибасу находим: «…Я изгнал смерть из Денисовских лазаретов, благодаря чему за восемь недель умерло всего сто четыре человека, что не составляет и половины обычного». Заметим: потери корпуса генерал-поручика Денисова насчитывают в месяц за 50 человек, а «норма» – более ста. Добавим лишь, что речь идет не о зимних месяцах, а о сентябре-октябре.
Между тем адмирал возвращается в Одессу, предпринимает решительные меры, и мор идет на убыль. Это отмечает и Суворов: «У Осипа Михайловича ныне еще все умирают, четвертая доля против прежнего, а должно быть меньше восьмой. Уповаю на Бога, что будет скоро и ниже, как то в некоторых полках у меня есть. Впрочем, все у меня экзерцируются (то есть, проводят строевые занятия на плацу, упражнения для солдат, в том числе и больных, на свежем воздухе, которые Суворов полагал действенным методом лечения – авт.), и многие без поправки (надо понимать, умирают? – авт.). У него ж началось с прилежностью».
Смертность вскоре вернется к обычным цифрам, былая же дружба не воротится никогда…
Отношения Суворова и Зубова все более обостряются. «Я не хожу о 4-х лапах, – пишет фельдмаршал Хвостову, – ныне мне довольно, коли Монархиня внемлет, что я не дружен с Князем Платоном и лучше почти непримирителен». Так же «заочно» сходит на нет былая приязнь к де-Рибасу. Суворов подозревает какую-то интригу, заговор: «Осип Михайлович не один раз меня предавал, я был на то и останусь всегда холоден». Можно предположить, что предательство адмирала заключалось, вероятно, лишь в измене давней дружбе. Де-Рибас ныне на стороне Зубова, от которого зависит не только его личная карьера, но и благосостояние его детища – Одессы.
И вот здесь пора сделать остановку, обратившись к теме «Суворов и Одесса». Что же совершил для нашего города полководец, велики ли его заслуги?
Выше мы внесли ясность насчет неучастия Александра Васильевича во взятии Хаджибея. Что еще? Так, например, Суворову приписывается постройка крепости в пределах нынешнего парка Шевченко. Однако, согласно де-Волану, еще «Потемкин намеревался держать здесь свои летучие флотилии запорожцев», решение о строительстве укрепления приняли, как водится, в Петербурге, проект был подготовлен де-Воланом и одобрен Екатеринославским губернатором Каховским. Де-Воланом и начато возведение крепости 10 июня 1793 года. «Вклад» же Суворова состоит из двух кратковременных инспекций: места в январе 93-го и строения в мае 94-го. По свидетельству того же де-Волана, императорский штандарт над крепостью был поднят 22 сентября 1795 года адмиралом де-Рибасом. То есть, согласитесь, «суворовского» в этом сооружении не много.
Закладка и строительство города также обошлись без фельдмаршала, и вообще – Суворов, имевший эфемерное отношение к Гаджибею, в Одессе не принимал никакого участия. В отличие, между прочим, от своего антагониста, Екатеринославского и Таврического генерал-губернатора Зубова – настоящего «патрона» Одессы, так много сделавшего для ее расцвета. Свидетельством тому – Платоновский мол, названный в честь князя, которого первый историк Одессы Аполлон Скальковский полагал, кстати, «достойным преемником Потемкина».
Более того, Суворов, будучи в дружбе с де-Рибасом, восхищался Гаджибеем и называл его «чудом», однако после их разрыва восторги Александра Васильевича утихают. Охладевши к Иосифу Михайловичу, он вряд ли желал удачи его начинаниям, а, будучи в уже переименованном городе, вероятно, не более двух раз, мог и не сочувствовать его несомненному прогрессу. А потому в истории Южной Пальмиры Александру Суворову надлежит остаться другом для Гаджибея и едва ли кем-либо для Одессы…
«Всегда найдутся неложные свидетели истины», – заметил как-то в одном из писем Суворов. К таким относятся, безусловно, и его собственноручные послания, безжалостные, порой, не столько к объектам его недоброжелательства и насмешек, сколько к самому их автору. Перечитывая строки и пребывая как бы в роли адресата, поневоле обращаешься мыслями к адресанту, ощущаешь его присутствие, временами не соглашаешься с резкими высказываниями, но вместе с тем подпадаешь под обаяние этой личности. Личности, безусловно, цельной, светлой, но сложной и неоднозначной. Не зря ведь современники и позднейшие исследователи отмечали в качестве довеска к прекрасным качествам души героя такие черты его характера, как завистливость, поспешность в оценках и мнительность. Мы же, на основании проработанных материалов, добавили бы тщеславие и – как его следствие – конфликтность. Это последнее свойство Суворова проявилось прежде всего во взаимоотношениях с «сильными мира сего» – Потемкиным, Зубовым, императором Павлом. И хотя автор «Науки побеждать» в совершенстве владел и другой наукой – «угождать», в острых ситуациях все же «лез на рожон», зачастую во вред себе. Потемкин говаривал в таких случаях: «Суворова не пересуворишь»…
Шестого мая 1800 года во втором часу дня скончался генералиссимус Александр Васильевич Суворов. Известный российский историк и публицист Н. Греч так описывает прощание с покойным: «Я видел похороны Суворова… Пред ним несли двадцать орденов… За гробом шли три жалкие гарнизонные баталиона, Гвардии не нарядили под предлогом усталости солдат после парада. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли тело, и воздавал честь великому гению России».
Спустя семь месяцев, 2-го декабря умер адмирал Иосиф Михайлович де-Рибас. В один год Россия потеряла двух военачальников – выдающегося и значительного…
Неисповедимы пути Господни! Предположительно только одно: на том, лучшем свете они, должно быть, примирились.