Быль

Человек порядочный в драку не спешит – ему есть что терять…
Бальтазар Грасиан (1601 - 1658), испанский писатель

Чем ближе мы соприкасаемся с великими людьми, тем более ясно видим, что они всего лишь люди.
Жан Лабрюйер (1645 - 1696), французский писатель

Я очень долго не решался обнародовать эту историю, заставившую меня окончательно выбрать профессию, с которой и прошел по жизни. Тем более, что это касалось двух незаурядных людей в искусстве: Тамилы Поликовской, являвшей собою воплощение русской женской красоты (но, как известно, красота редко сочетается с острым умом), и Галины Георгиевны Броневской, которую теперь я бы сравнил по внешним данным, уму и остроумию с Голдой Меир. (Фамилии и имена их изменены).
В начале ноября 1944 года, в Москве, накануне празднования очередной годовщины Великой Октябрьской революции, Тамара Лобова попросила меня сопроводить ее в закрытый «распределитель» работников искусств, т.к. дело было к вечеру, и стоял сплошной гололед.
Поясню все по порядку.

***
К началу В.О.В. мы с моим названным братом Григорием Николаевичем (Натановичем) Воробейчиком перешли на 3-й курс лечебного факультета Одесского государственного мединститута и не подлежали на этом этапе призыву в армию. Но не представляя себе, что это за война, записались добровольцами в истребительный отряд Воднотранспортного района г. Одессы. Мол, де будем ловить шпионов и диверсантов. Но не успели оглянуться, как отряд влили в создававшийся Первый сводный полк морской пехоты полковника Ивана Осипова.
Не буду описывать все бои, сколько раз полк перебрасывался с участка на участок Одесского оборонительного района. Последней (в Одессе) и основной задачей полка была защита 412 батареи береговой обороны, построенной накануне войны. Она имела решающее значение для Одессы, т.к. располагалась между дорогой Одесса – Николаев и районом Крыжановки. Ее потеря означала возможность артобстрела противником порта и города с Крыжановки – Лузановки через залив, т.е. крушение всей обороны.
21 августа, во время интенсивного минометного обстрела позиции полка, командиры санвзводов Второго и Третьего батальонов, младшие лейтенанты мед. службы черноморского флота Георгий Оснос и Григорий Воробейчик были одновременно ранены в головы и тяжело контужены. Перед налетом мы сидели в неглубоком окопчике и ели помидоры с недалекого поля…
Как и на чем нас вывезли в Севастополь: не имеем понятия – были без сознания.
После подземного (в пещере) инкерманского госпиталя (бывший завод шампанских вин), где нас оперировал папин знакомец – главный хирург Приморской армии, одесский профессор-золотые руки Соломон Кофман, отказавшийся впоследствии служить немцам и расстрелянный ими в Севастополе вместе с одесским профессором-хирургом Соколовым, нас повезли морем на Кавказ. Транспортировка эта заслуживает специального повествования…
Большую часть времени мы с братом находились в бессознательном состоянии. Думаю, что это в данном случае была защитная реакция организма. Вряд ли на «трезвую голову» можно было бы все, выпавшее на нашу долю, перенести.
Почти четыре месяца мотания по кавказским госпиталям и, наконец, актирование в госпитале Махачкалы (Дагестан). Переплыли на танкере Каспийское море в Красноводск. А затем – железной дорогой во Фрунзе, где поступили и закончили Киргизский мединститут (эвакуированный 2-й харьковский, в который я в свое время и поступал, а, закончив первый курс, перевелся в одесский медин).
Мы с братом окончили институт с отличием и были оставлены ассистентами, он – на кафедре гигиены, а я – на кафедре топографической анатомии и оперативной хирургии проф. Ротенберга, где до этого с третьего курса подрабатывал препаратором и осуществлял свою первую научную работу, как говорил профессор: «Типа кандидатской диссертации». Но работали мы на кафедрах меньше месяца, т.к. были мобилизованы и в звании капитанов (молодые врачи получали звание старшего лейтенанта, а окончившие с отличием – капитана) мед. службы флота, т.к. служили ранее в морской пехоте.
В Москве, на Лесной 25, в управлении сан. службы Армии и Флота, Г. Воробейчик получил назначение в железнодорожные войска на одну из станций (не помню название) Калужской ж.д. А я попал в резервный полк (экипаж), как мы называли – «отстойник» мед. службы флота, недалеко от станции Лобня, 25 км к северу от Москвы. Мне на этом этапе повезло: именно в Лобне находился керамический завод, директором которого являлся мой дядя Павел Абрамович Черняк, и проживали мои родители, работавшие в Москве, о чем я тогда еще не знал.
Б-г, относившийся ко мне, по-видимому, благосклонно, как это ни странно звучит, на счастье послал мне под вечер флегмонозный перфоративный аппендицит. Диагноз я поставил себе сам. Но, несмотря на наличие достаточного количества врачей, даже профессоров, фельдшеров и медсестер, оперировать меня было негде и нечем. Я понимал, что это – перитонит и конец. Ночью поезда на Москву не ходили по этой дороге. Потому к шести утра запрягли в сани дряхлую лошаденку и по очень ухабистой дороге довезли меня к Савеловскому вокзалу Москвы, вручили адрес госпиталя, вернее, его номер и оставили меня одного.
Вероятно, выручили меня морская форма и нашивка, свидетельствовавшая о перенесенном тяжелом ранении. Люди, к которым я обращался с вопросом: «Как добраться до госпиталя?», помогали охотно, как могли. А я, как в тумане, временами теряя сознание, трамваями все же добрался до госпиталя…
И тут – снова чудо. Первым, кого я увидел в коридоре (я думал, что это мне кажется в бреду), оказался профессор, хирург-золотые руки, Александр Кириллович Горчаков. Именно в операционных его кафедры во Фрунзе, понимая, что нам предстоит делать на фронте, мы с братом ночами «пропадали», набираясь хирургического опыта. Оказалось, что он немного раньше нас был мобилизован в армию и назначен ведущим хирургом именно этого московского госпиталя. Мы поздоровались, обнялись. Я доложил ему свой диагноз и провалился в глубокий обморок.
Профессор Горчаков немедленно меня прооперировал, отмыл от фибрина и гноя все, что только мог (рассказывали сестры – часа три) и спас мне жизнь. В благодарность (так случилось), сразу после войны, будучи в командировке в Харькове, я, под видом военного судебного исполнителя, вселял Александра Кирилловича и его двух дочек в их довоенную квартиру на ул. Артема, занятую явным бандюгой во время оккупации Харькова немцами. Долг – платежом красен. Конечно, «услуги» несравнимы, и я его пожизненный должник.
Тогда в Москве именно профессор Горчаков сообщил обо мне родителям. Они с моим отцом учились в одном (харьковском) мединституте, во Фрунзе работали также в одном институте. Кроме того, Горчаков был членом Республиканской призывной медкомиссии, председателем которой был мой отец. Оказалось: в Москве они также общались по работе.
Еще несколько месяцев шла борьба за мою жизнь (все же – запущенный перитонит – воспаление брюшины). Спасал меня весь персонал во главе с Горчаковым. И моя мама, чаще всего ночевавшая на полу у моих ног, т.к. редко находилась свободная койка в огромной палате с ранеными, за которыми она также, при необходимости, ухаживала.
Из ставшего за несколько месяцев родным госпиталя меня увозила мама. Как только мы с передней площадки втиснулись в битком набитый людьми трамвайный вагон, мама потребовала: «Уступите ребенку место!» Ребенку шел 22-й год, и на флотской черной шинели, висевшей на исхудавших плечах, как на вешалке, красовались узкие погоны капитана медицинской службы военно-морского флота. Я почувствовал, как к моему давным-давно не бывшему на свежем воздухе бледно-серому лицу хлынула кровь. Я покраснел, мне было неловко. Пассажиры стали искать глазами «ребенка». А сидевшая на переднем сиденьи моложавая, пышущая здоровьем розовощекая полная женщина, словно купчиха, сошедшая с картины «Чаепитие» Кустодиева, ехидно спросила маму: «Что, ты беременная? Там твой ребенок?» Но в глубине вагона девушка, с виду студентка, вероятно, медичка, поднялась, уступая мне место. Я почувствовал, что стоять в раскачивающемся трамвае, видимо, давно требовавшем ремонта, я действительно не могу. И воспользовался любезностью девушки. Потом долго ее вспоминал и сетовал, почему не спросил ее «позывные». В то время я был еще очень неопытен в таких делах.

***
Почему я пишу, что Б-г на счастье послал мне это тяжкое испытание? Потому что меня направили не на фронт, а, учитывая мой опыт преподавания на кафедре в институте и состояние здоровья, послали готовить спец. кадры медиков для фронта…
В московской Центральной фельдшерско-акушерской и зубоврачебной школе, расположенной недалеко от Даниловского рынка, за забором Четвертой градской больницы, по ул. Павловской, дом 25 обучал я будущих фельдшеров – молодых, крепких, тренированных парней. В эти группы отбирали «поштучно», в основном, – спортсменов. И готовили их так, чтобы они смогли оказать максимально возможную помощь в экстремальных условиях партизанских отрядов и диверсионных групп спец. назначения. Конечно, они проходили и соответствующую воинскую подготовку на закрытых секретных базах, хотя некоторые до этого уже прошли закалку фронтом. Мы преподавали им не знания (теорию), а умение (практику), т.к. большинство наставников прошли уже школу фронта, сами были ранены либо контужены и потому знали по личному опыту, что нужно уметь. Потому в школу поступали отзывы об отличной работе наших выпускников. После войны многие из немногих уцелевших стали прекрасными врачами…

***
Теперь о том, почему Тамара Лобова обратилась ко мне с просьбой сопроводить ее в «распределитель», и откуда наше знакомство.
Дело в том, что после госпиталя, с ведома начальства, я жил не в казарме резервного полка, а с родителями у дяди в Лобне, работая в Москве, куда ежедневно добирался поездом. В Москве проживала двоюродная сестра отца по материнской линии – Циля Ильинична Эзрохи – опытнейший ученый-оптик, можно сказать, с мировым именем в этой области науки. Вынужден рассказать о ней более подробно.
На свое несчастье она проживала в коммунальной квартире, в роскошной, в смысле – солнечной, комнате на Патриарших (потом, кажется, Пионерских) прудах, где после войны построили специально дом для маршалов Советского Союза. А в этой квартире, в комнате, выходящей на северную сторону, куда редко заглядывало солнце, проживал тип, вымазавший фекалиями газету «Правда» с портретом тов. Сталина и отправивший ее с соответствующим пасквилем на Цилю Эзрохи чинам Лубянки. Результат: она одна из первых стала «троцкистской» с периодическим пребыванием (почти 25 лет) в тюрьмах, лагерях и «шарашке», созданной по ее специальности. Когда ее временно отпускали, давали комнату на ул. Горького в задней части здания Моссовета, а после реабилитации – в доме на Горького (в переулке), где проживал опальный Л.М. Каганович.
В описываемый мною период она работала во ВГИКЕ ассистентом кафедры операторского мастерства у знаменитого Анатолия Головни.
Не прибегая к «плавному» рассказу, хочу привести несколько штрихов, характеризующих незаурядного ученого-оптика Цилю Ильиничну Эзрохи.
Она была действительно очень эрудированным и глубоким ученым. Так, как Циля умела проанализировать возникающую проблему и сделать единственно правильный вывод, могли очень немногие. Она умела видеть то главное, что другие считали мелочью, недостойной внимания. Она никогда не гнушалась никаким обществом и находила со всеми общий язык. В заключении она читала товаркам лекции. Просвещала их, как могла. А она, с ее эрудицией, могла. Циля считала, что любой человек способен многое понять, если ему хорошо объяснить. И ее любили. Даже начальство относилось как-то необычно. Ее там никто специально не обижал, и даже защищали. А ведь она была далеко не красавица, тщедушная, но отзывчивая на любую беду, готовая помочь всем, что было в ее тамошних возможностях. Была очень благожелательна и бескорыстна. По-видимому, это улавливали, ощущали даже люди самого «дна».
Мне как-то сказала: «В самом плохом находи лучшее – легче будет выжить». Никто и никогда не слышал от нее жалоб. На вопросы любопытствующих о ее злоключениях: «Как там?», совершенно искренне отвечала, потому что старалась видеть только лучшую сторону: «Хо-ошая тюрьма. Хо-оший начальник. Хо-ошая пища…» И так далее. Звук «р» она не выговаривала.
Как это ни странно, она без восторга приняла известие о смерти Сталина. Сказала: «Не он, так был бы кто-то другой. Возможно, хуже». Даже своего бывшего соседа-доносчика она не попрекала: «Ну что же, его можно понять. Тоже хотел кусочек солнца».
Скажите, кто бы отправился добровольно в места, где отбывал срок. А Циля поехала с экскурсией на Байкал. Сказала: «Я его видела неоднократно. Но другими глазами – сквозь решетку тюремного вагона». Проведя множество лет в зонах вечной мерзлоты, она, одной из первых, отправилась на ледоколе на экскурсию в район Северного полюса. Сказала: «Мне необходимо посмотреть на Северное сияние с его обратной стороны. Оптику это обязательно».
В Москве Циля сопровождала меня по только ей ведомым местам. Перемещалась необыкновенно быстро, так, что я – длинноногий и тогда еще юноша – за ней не успевал. Я предложил ей воспользоваться транспортом в этой огромной столице. Но она заявила: «Особенности Москвы нужно смотреть ногами».
Так она жила, даже в тюрьмах, бегом по жизни.
Как-то изрекла: «Мне Б-г должен вернуть те 25 лет,что морозили меня в вечной мерзлоте. Ведь оттаивать придется очень долго. И это будет справедливо».
Она приезжала к нам в Одессу. Как говорила: «набраться сил для следующей «отсидки»». Именно в такой приезд она и сфотографировалась с нами, двумя племянниками.
Личная ее жизнь, естественно, не состоялась…
Какие потери понесла наука из-за злоключений Цили Эзрохи?! Кто это может знать.
Циля Ильинична боготворила своего нынешнего шефа Анатолия Дмитриевича Головню. И глубоко ценила в нем Человека и профессионала. Он ведь был единственным, кто не побоялся гнева власть предержащих и пригласил, по своей инициативе, ее к себе на работу. И не потому, что писал «докторскую» и Цилины консультации многое решали. От помощи он не отказывался, но и без нее справился бы, может – чуть позже. Он был не из тех, кто ворует чужие мысли. Убежден, что он взял ее на работу просто из человеколюбия. И потому, что ценил в ней профессионала.
В той жизни он чувствовал себя уверено. Так оно и оказалось: он достиг всего, чего можно было в той стране. Желающие – возьмите любую энциклопедию и узнаете.
Кстати, он рекомендовал Цилю Ильиничну в общественный совет Московского дома кино, в котором она активно сотрудничала. Благодаря ей мои дети смогли посетить все послевоенные московские кинофестивали и часть закрытых кинопросмотров в доме кино, когда бывали в Москве.

***
К тому времени А. Головня – лауреат всех возможных премий и государственных наград – был женат (кажется, в пятый раз) на своей бывшей студентке ВГИКа по операторскому факультету и его помощнице в съемке фильма «Адмирал Нахимов» Тамаре Лобовой, юной, почти моего возраста, немного старше моих 22 лет.
Они оба очень уставали на работе и от московского шума, и Циля Ильинична вывезла их «на природу» в тихую (совсем недавно тут шли ожесточенные бои с немцами в 150-200 метрах от железной дороги, захват которой мог предрешить падение Москвы) местность. Здесь сохранились в первозданном виде запорошенные снегом окопы, блиндажи, гильзы и патроны, каски, котелки и пр. военное имущество… А теперь Циля привозила Головней в пасторальную зимнюю Лобню, в натопленную гостеприимную квартиру директора местного завода – моего дяди Павла и его жены тети Оли.
Сорокачетырехлетний профессор Анатолий Дмитриевич Головня после обеда обычно засыпал на диване в гостиной, а мы с Тамарой на лыжах отправлялись в лес, к местам недавних боев, где в это время царила первозданная тишина и было совершенно безлюдно (кто – на фронте, а кто – на работе, несмотря на воскресный день).

***
В довольно раннем возрасте у меня возникло какое-то благоговейное чувство к кино, киноискусству и всему с ним связанному. И возникло оно не на пустом месте. Дело в том, что ближайшими одесскими подругами моей мамы в конце 20-х начале 30-х годов были сестры Галина (старшая) и Оксана Подлесные. Галина – незаурядная певица, а Оксана – кинозвезда тех времен, на уровне Веры Холодной, к тому времени, к сожалению, уже покойной. Оксана снималась в тогдашних кино-боевиках Одесской кинофабрики ВУФКУ на Пролетарском бульваре. Первый фильм красавицы Оксаны «Атаманша Лелька», снятый в 1926 году, я, немного повзрослев, смотрел множество раз. Затем были «На повороте» 1929 г., «Звездоносцы» 1931 г., «Белая смерть» 1933 г., «Утришь», «На крыльях ввысь» – дат их выхода на экран уже не помню.
В отличие от яркой блондинки Оксаны, Галина Подлесная была красавицей-брюнеткой. Кроме пения, она была актрисой драмы. Насколько я мог понимать в том возрасте, мне казалось, что бывавший у нас в Одессе Исаак Дунаевский (друг мамы еще по совместной работе в Харьковском драмтеатре, где он занимал должность зав. музыкальной части) был очень неравнодушен к Галине Подлесной. Он писал музыку к опереттам и фильмам и много с упоением рассказывал о съемках, а я слушал.
Да и моя мама снималась в кино, в частности, – в главной роли фильма под рабочим названием «Дети шахтеров», режиссером которого был наш дальний родственник по маминой бабушке, выдающийся одессит (о нем и всей семье, даст Б-г, напишу отдельный рассказ – они того стоят) Михаил Щац. У меня до сих пор хранится фотография съемки мамы в его фильме на роскошной лестнице одного из корпусов санатория им. Чубаря (потом – Чкалова), созданного и руководимого моим отцом. Меня тогда удивило, что мамино белое платье покрасили перед съемкой в желтый цвет, чтобы на экране оно было белым.
Так что рассказы А. Головни о кинематографии нашли благодатную почву, т.к. я с детства жил как бы в атмосфере кино. Очередная беседа с Анатолием Головней закончилась его предложением устроить меня на учебу во ВГИК, на сценарный факультет, поскольку я писал стихи и небольшие рассказы, которые, сверх моего ожидания, ему понравились.
Вскоре я действительно поступил на сценарный факультет (без экзаменов, поскольку уже имел высшее образование и работал подменным врачом-гинекологом в поликлинике, обслуживавшей киношников и киношниц).
Ко времени описываемых событий я уже заканчивал второй курс сценарного факультета ВГИКА.

***
Но вернемся к основному сюжету нашего повествования.
Спустившись по обледенелым ступенькам в магазин-распределитель, мы оказались в неотапливаемом, довольно просторном полуподвальном помещении с бетонным полом и стенами, обложенными до половины когда-то белой плиткой. Тускло горела большая, обсиженная с лета мухами и покрытая давней пылью, на голом шнуре лампа без плафона. За покрашенным когда-то белой краской деревянным прилавком стояла большая бочка, а за ней – пожилой продавец в клеенчатом фартуке, таких же нарукавниках и короткой куртке далеко не первозданной белизны.
Очередь была длинной и шумной. Ведь в ней стояли коллеги по работе и делились новостями, пересудами и сплетнями. Так что в помещении стоял постоянный гул.
Когда мы с Тамарой стали в конец очереди, продавец простуженным голосом предупредил, чтобы очередь больше не занимали. Мы подумали, что из-за позднего времени и приближающегося закрытия магазина.
Оказалось, что к празднику выдавалась в тот день только селедка, правда, крупная и хорошая, а главное – без изъятия талона из продовольственной карточки. Но за «подарок» все равно нужно было платить кровными.
Метрах в двух-трех от нас что-то бурно обсуждали две актрисы кино и театра –
Галина Броневская и Тамила Поликовская. Одна из них уже была Народной и обожаемой, а вторая только дебютировала в своем первом фильме. Правда, сразу же стала узнаваемой и популярной. К тому же была женой знаменитейшего и всеми любимого киноактера. Разница в возрасте актрис была порядка четверти века. Поэтому нам было неясно, что являлось темой их оживленной беседы. В ходе ее они перемещались как бы по кругу. Причем то в одну, то в другую сторону, и определить, кто из них в очереди раньше, мы, естественно, не могли, да и нам это было все равно. И таких группок в очереди было достаточно. Но, приблизившись к бочке, покупатели становились в затылок, согласно очередности.
Очередь двигалась довольно быстро, т.к. товар был штучным, выдавалось по одной сельди на семью, без взвешиваний. Талон, повторюсь, из продовольственной карточки не вырезался (в этом и состоял «подарок» к годовщине Октября), что тоже экономило немало времени. Селедка была без пересортицы, вся крупная и свежая, в соответствии со стандартом на эту продукцию. Ведь все же она продавалась не в обычном магазине, а в спец. распределителе для работников искусств. Поэтому каких-либо конфликтов покупателей с продавцом не возникало, как и между покупателями.
Уже у самой бочки Тамила мирно встала в затылок Галине Броневской, согласно очередности. Продавец, пошарив в бочке, извлек отличную селедку, хлопнул ее на листок грубой оберточной бумаги, обладающей всеми свойствами промокательной, и, получив деньги, вручил «подарок» уважаемой и популярной Народной артистке. Галина Георгиевна, пройдя пару шагов вдоль прилавка, пропуская к окошку Тамилу, открыла свой миниатюрный ридикюль, извлекла из него «авоську», куда и собралась водрузить покупку.
Между тем продавец опустил свои руки ко дну бочки, почти до верхних краев клеенчатых нарукавников, добросовестно обшарил все дно и объявил Тамиле, что селедки больше нет и не будет в обозримом будущем, а также предложил желающим бесплатно взять из бочки рассол для опохмеления. Преимущественно обладатели красных носов из запасливых извлекли свои тары и воспользовались его предложением.
Тем временем, в первое мгновение Тамила оторопела, а во второе – изловчилась и вцепилась обеими руками мертвой хваткой за жабры Галининой селедки. При этом «авоська» упала на бетонный пол вместе с раскисшей упаковочной бумагой.
Реакция Галины Георгиевны, несмотря на почтенный возраст, была мгновенной: ускользающий хвост селедки оказался крепко зажатым в ее правой руке. Выражение лиц обеих участниц «сражения» не поддается описанию. Во всяком случае, превышает мои возможности. Борьба за сельдь больше напоминала соревнование по перетягиванию каната, но не по прямой, а по кругу… Любопытствующие покупатели из еще не успевших покинуть магазин получили в компенсацию за отсутствие товара бесплатное уникальное представление в исполнении безусловно талантливых артисток.
В какой-то момент селедка выскользнула из руки Галины Георгиевны, и Тамила хвостом ее огрела Галину по лицу. Та мгновенно изловчилась, уже обеими руками ухватилась за ускользнувший было хвост и впервые нарушила гнетущую тишину битвы, произнеся свой короткий, но емкий монолог: «Стэ-ррр-ва», с характерным для нее нажимом на пролонгированное «р». До этого улавливалось только тяжелое дыхание (как паровоз шипит, сдвигая с места состав) и зубовный скрежет сражающихся. Кто мог бы теперь в них опознать еще совсем недавно доброжелательно и оживленно беседовавших коллег по цеху?!
Обычно необыкновенно привлекательное холеное лицо Тамилы исказилось злобой до неузнаваемости. Кожа лица из нежно-розовой превратилась в грязно-серую. Рот, обычно обрамленный яркими и пухлыми губами, приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег. Она задыхалась в борьбе за сельдь, и на ответные реплики у нее просто не хватало сил. И это несмотря на огромную возрастную разницу с соперницей в ее пользу.
Многострадальная селедка не переходила из рук в руки. Все напоминало ритуальный танец африканских племен, к которому по темпу больше всего подошла бы музыка «Танца с саблями» из хачатуряновского балета «Гаянэ».
Это – люди. А что же с селедкой?.. Из селедки вытекал рассол, и его струйки оставляли незамерзающие следы на одеждах сражающихся в дополнение к рыбьим чешуйкам, прилипшим к одеждам, как праздничное конфетти. Объект разгоревшегося сражения – нехарактерная для советской торговли крупная, свежая (без обычной «ржавчины») полновесная селедка, извлеченная из бочки последней из всего семейства, воистину праздничная, вскоре больше напоминала свиную отбивную, с той только разницей, что вместо ребрышка из распоротого брюшка торчал позвоночник. Внутренностей в ней уже не было – они облепили одежды противниц. В итоге жабры достались молодице Тамиле, а все остальное, без выпавшей на пол требухи, – престарелой Галине, законной обладательнице «подарка», разделывать который уже не было необходимости.

***
Галина Георгиевна хватилась было «авоськи», но ее в суматохе уже «увел» кто-то из интеллигентных покупателей. Подобные трюки артисты кино выполняли без каскадеров. Броневская попросила у продавца листок оберточной бумаги. Но он изрек: «Одна селедка – одна бумага!»
Это только на первый взгляд упаковочная бумага в магазинах советских времен была серая, грубая и неказистая. В действительности она была золотая. И заполучить ее в нужных количествах на оптовых базах зав. магазинами можно было только «по-блату» и за определенную мзду. Тут налицо диалектический постулат: «единство противоположностей». Ведь 500 кг. такой бумаги – это, к примеру, 500 кг. сливочного масла «налево».
Уж что-что, но на весы ее класть не жалели и даже элегантно складывали вдвое, для веса.
В советской торговле оберточная бумага в сообразительных головах и умелых руках – это дачи, моднейшая мебель, дорогие курорты, застолья в фешенебельных ресторанах, браслеты для любовниц, а иногда – даже для жен.
Но в данном случае селедку отпускали не взвешивая, а поштучно. Потому бумага была нарезана небольшими квадратиками в один слой. И при соприкосновении с селедкой моментально промокала.
Галина Георгиевна сняла с шеи шарфик, завернула в него то, что недавно называлось селедкой, и до половины погрузила покупку в свой, видавший виды, небольшой ридикюль, так что хвост сельди торчал снаружи. Надо было видеть, как торжественно, величаво она, преисполненная гордости победителя, удалилась в вихревую снежную круговерть, обозначившись силуэтом в просвете дверей полуподвала. Ведь недаром – великая, действительно Народная!!!
Живой я ее больше некогда не видел, хотя на экране она стала появляться довольно часто.
А обессилевшую Тамилу оставшиеся в магазине любители зрелищ усадили на ящик у стены, противоположной входу. Забавно было видеть ее сидящей на этом «троне» в роскошной норковой шубке, с зажатыми в каждой руке селедочными жабрами.
Нам с Тамарой, естественно, ничего не досталось, и я проводил ее домой…
Все виденное разрушило мой юношеский миф о недосягаемом, волшебном мире искусств – главном и первом – кино. Придуманный мною волшебный храм может, полностью и не рухнул, но «жрицы» его перестали для меня существовать. А ведь казалось, где, как не в нем – согласие, взаимоуважение и помощь, коллективизм в творческом процессе, воспитанность, интеллигентность и прочее, прочее?..
Посоветовался с мудрым, многоопытным Анатолием Дмитриевичем Головней, и он мне сказал: «У тебя уже есть отличная специальность. Не хватает жизненного опыта. Когда приобретешь его, а без этого не обойтись, если есть талант, то напишешь не один сценарий. Для этого не обязательно оканчивать наш институт. Хорошие сценарии пишут отнюдь не только наши выпускники, хотя, бывает, и они. А вообще, за кулисами театров, кинематографа – немало всякой грязи. Так что – делай выводы».
Что я и сделал – ушел из ВГИКА. Но, думаю, учился в нем не без пользы. Вот ведь – пишу.