Глава из книги «Моя Жизнь, или Сага об уничтоженном поколении»

Родилась я 24 октября 1925 года в Одессе, на улице Канатной, в доме номер 76. Четырехкомнатная квартира моей бабушки Миры, папиной мамы, располагалась на верхнем этаже этого трехэтажного дома. К парадному входу дома вела мраморная лестница, а к черному – ажурно отлитая из чугуна. Шаги каждого идущего по ней звучали на весь двор. Во дворе находился садик для детских игр. Он был огорожен красивым металлическим забором. Внутри были качели, скамеечки, а также сохранился колодец со времен графа Воронцова, но им уже давно никто не пользовался. В садике росли деревья, наверное, – тоже времен давних, по-моему, – акации. Вход в квартиру находился во втором подъезде, за которым был черный двор. Из кухни дверь вела на лестницу черного хода, где после революции всегда пахло кошками, а также перестоявшим мусором и грязью. После революции возле черного хода уже не стоял искусственный холодильник, не из чего было готовить вкусную еду, не топили большую плиту на кухне, не пекли пироги в честь праздников, не топили куб в туалете, чтобы купаться, не было топлива, нечего было есть.
В этой квартире также родился мой папочка в 1898 году, 30 апреля по новому стилю, и его три сестры, две из которых родились до моего отца. Я не знаю, как бабушка попала в Одессу, может быть, родилась здесь? Дедушка, я помню, папа мне рассказывал, родом из-под Киева, из местечка Калиновка. Как и когда приехал в Одессу, к великому сожалению, не знаю. По имени он был Бениамин, а по фамилии – Шамис. Работал отправителем соли в Одесском порту всю свою трудовую жизнь. Какие у него были сестры, братья, родственники – ничего не знаю. Слишком поздно начала я писать эти воспоминания. Пытаюсь вспомнить, но… А узнать уже не у кого. Помню только, что у бабушки в Одессе жил брат с дочерью и ее семьей. Приходил очень редко к бабушке, я его никогда не видела.
Старшая папина сестра по имени Соня родилась в 1890 году, потом родилась Рива – в 1894 году, потом мой папа и, наконец, младшая сестра Берта – в 1906 году. Какие имена были в их метрических свидетельствах, а также их настоящие даты рождения мне неизвестны. Ориентируюсь по памяти своей и по рассказам моего папы, которого в детстве называли Мося. А один мальчик, живущий в нашем дворе, называл моего папу Моца-умный, выражая свое расположение к нему. Будучи уже стареньким, мой папа любил мастерить, чинить электроприборы, а когда все получалось хорошо, сам себя хвалил, вспоминая слова этого мальчика: Моца умный. Поэтому и я запомнила. Не могу вспомнить, каким образом имя моего отца стало официально звучать Ефим Викторович Шамис.
Моя бабушка Мира была очень набожным человеком, соблюдала все обычаи. Никогда в своей жизни не работала, вела домашнее хозяйство, как и другие бабушки того, дореволюционного, времени. Каждую пятницу к ней приходил один и тот же бедный человек, который получал от нее пожертвование. Этот ритуал она соблюдала все время, аж до 1941 года, до начала войны. Делала это потому, что по еврейским законам так положено. Каждую пятницу, когда начинало темнеть, переодевала домашнее платье, надевая праздничное, зажигала свечи, брала священную книгу и начинала молиться до полной темноты. Потом зажигался свет, и вся семья садилась к праздничному столу, произнося застольные молитвы. Молитву за столом читал глава семьи. Стол всегда накрывался блюдами, соответствующими еврейским законам для встречи субботы.
Дедушка, как я уже писала, работал в порту у какого-то хозяина отправителем соли. Ежедневно уходил из дому в 5 часов утра, шел пешком в порт, так как время было еще почти ночное, и транспорт еще не работал. С работы приходил поздно, переутомленный, желая отдохнуть. Но бабушка всегда находила повод для ссоры, как мой папа говорил, «грызла» его. Дедушка по характеру был добрым, спокойным человеком; не вступая в ссору, переживал очень все бабушкины «лекции», каждый день по другому поводу, но никогда не жаловался. На дедушку по характеру очень походила только одна дочка, папина средняя сестра Рива, или, как ее называли, Регина Викторовна, которая заведовала небольшой сберкассой на улице Свердлова, почти угол улицы Троицкой. Все остальные отличались вспыльчивостью, невыдержанностью, расчетливостью, даже завистью. Бабушка любила говорить: «Вот у других…», и это значило, что зависть брала верх. Хотя все были преданы друг другу, но каждый по-своему, что вызывало перепалки.
Все дети закончили гимназии еще до революции. Мой папа – коммерческую Фейга, которая располагалась на улице Ришельевской. К сожалению, не знаю, где учились его три сестры.
В 1905 году в Одессе произошел первый еврейский погром. Моему папе было тогда всего 7 лет от роду. Но он помнил очень четко, как прятались всей семьей на чердаке, как боялись вернуться домой и как много было убитых.
Голод двадцатых годов, породивший эпидемию сыпного тифа, уносил жизни людей. В 1922 году, всего в 54 года от сыпного тифа умер мой дедушка, папин отец. Как жаль, что не пришлось мне с ним познакомиться, наверное, мы бы полюбили друг друга.
События нагрянувшей революции, голод, безработица, смерть дедушки пошатнули устои семьи, где всегда была домработница в помощь по хозяйству, где праздники отмечали по религиозным законам торы. За этим следила бабушка строго. Готовилось все заранее, особенно пироги и вертуты с вареньем, орехами и изюмом, о чем мне часто рассказывал папа. Особенно он любил бабку из картофеля. Рецепт приготовления, конечно, не знал и очень жалел впоследствии, так как бабушки уже не было на свете. От отца же я узнала и о его больших проказах, которые чреваты были наказаниями, но он их не боялся, доводил до исступления свою маму во имя собственных удовольствий. Сколько пережила бедная бабушка, тогда еще совсем молодая, от неуправляемого ребенка! А этот ребенок любил залезать под кровать, ловко отбиваясь от мамы и старших сестер, которые пытались палками и швабрами достать его оттуда. Но все их вооружение переходило во владение ребенка, оставляя нападающих безоружными. Любя футбол, папа убегал через черный ход на Куликово поле, где проходила игра. За ним бежала его мама, в одной руке держа шапку и галоши, а в другой – пальто. Увидев такую картину, он требовал положить все на камень и уйти. А в самом деле, какой футбол в шапке, пальто и галошах? Другой вид папиных проказ касался сладостей. Их готовили заранее, помещали в холодильник, а папа и туда добирался, надкусывая многие кусочки. Это выяснялось только тогда, когда наступал праздник, и бабушка, греша на крыс, не разрешала это есть. Конечно, частично вина была бабушкина: если бы не прятала, не было бы таких волнений. Отец вспоминал, что на кафельную печку, куда даже он добраться не мог, прятались банки с вареньем, кошерная посуда, топленое сливочное масло и еще бог знает что…
В гостиной, которая теперь превратилась в спальню, стояло пианино, на котором когда-то учились играть подрастающие дети. Теперь здесь спали на кровати бабушка со старшей дочкой Соней, а возле пианино, на козлах, покрытых досками и сверху соломенным матрацем, спала тетя Рива. Бабушка вела хозяйство для всей семьи, что было совсем не по душе моей маме. Она должна была подчиняться тому, что нравилось бабушке, есть в то время, когда все, а, главное, – то, что было принято в бабушкином доме. Моя мама мечтала жить отдельно.
Старшие папины сестры вели очень замкнутый образ жизни, а особенно в то голодное и безработное время. За них любила гулять младшая сестра моего папы, Берта, которой тогда было всего 18 лет. Вскоре она вышла замуж за парня такого же возраста без специальности по имени Лева, Лев Глик, а отчества не помню. Он был из бывших аристократов, но отца его уже не было в живых, да и сложности нового, послереволюционного времени у всех были одинаковые. У них родилась дочь Минна, младше меня на год. Когда я начала уже ходить, а Минна была еще в детской кроватке, я подходила к ней, приносила свои туфельки и просила ее встать, надев их, думая, что причина в отсутствии обуви. Говорить я тоже еще не умела, но находила возможность выразить свою мысль на собственном языке: Минна, опай, опай, мол, что лежишь, дурака валяешь, вставай.
Когда мне было два года, мои родители, не имея работы и средств к существованию, решили уехать в Москву, куда до нас приехала семья маминой сестры с мужем Бенционом Давыдовичем и двумя девочками. На улице Канатной я уже больше никогда не жила.