Посвящается памяти Виктора Маслачкова (псевдоним Иван Мармасов)

Все мы в душе немножечко Мармасовы –
диалектический продукт культуры массовой.

Мне как-то раз посвятили стихотворение. Воспели меня, понимаешь, как художника, ну, вроде Микеланджело, что ли. Вообще-то мне и раньше посвящали стихи, но, в основном, любовные, которые писали знакомые девушки. Может быть, думали в надежде, что и я им напишу нечто такое же. А тут из-под пера моего друга вышла ода под названием "Гравюра" в духе постмодернизма.

Художник много дней царапал
Большую медную доску,
Еду забыл, от счастья плакал,
Познал и радость, и тоску.

И распрямив устало плечи,
И постарев на пару лет,
Он устремился взглядом в вечность,
Как бы желая знать ответ:

Что получил в итоге мук,
Как воплотилось вдохновенье:
Плод не своих – волшебных рук
Иль заурядное творенье?

Он закурил, минуты для,
Впиваясь в паутину линий,
В воображеньи дотворя
Весь силуэт на небе синем.

И молча краску накатал,
Загнав ее в ходы прорыты,
Бумаги саваном застлал –
Белей, чем плечи Афродиты.

Пустил в станок, крутнул валки,
И их вращая осторожно,
Одним движением руки
Лишь у художников возможным

Лист развернул, из издаля
Вгляделся в оттиск, глаз прижмурив,
"Искусство трудное творя, -
Подумал я, - Творец – не жулик.

Пусть время ценит, кто он есть!
Хоть он рисует – чтобы есть".

Автор представил на мой выбор два варианта конца и оба хорошие: про труд и про оптимистическое преодоление творческой неудачи.

Он край бумаги приподнял
И заглянул в нутро картины.
И сразу для себя понял:
Работы сделал половину.

Сошлись начало и конец.
И вот, переварив тоску,
Он снова в руки взял резец
И положил на стол доску.

Несмотря на все варианты, требовательный к себе автор все-таки не мог успокоиться на достигнутом. И поскольку у него на работе было свободное расписание, то он, гуляя по городу Ленинграду, часто заходил ко мне в мастерскую погреться и чайку попить, то есть, со свойственной писателям наблюдательностью, Иван Мармасов наблюдал процесс моего творчества и сам творил на краю моего стола.
В те времена мастерская у меня в Ленинграде находилась недалеко от Невского проспекта, на улице Малой Московской. Мастерская состояла из двух крохотных комнаток. Большую часть пространства занимала печь-голландка, а потолок был хоть и не высокий, но шел под углом в 45 градусов к полу. Все хорошо и удобно, и каждый знакомый с Невского, у кого душа горит и три рубля не хватает, всегда ко мне заползет. Девушки заходят с целью духовного совершенства, и из моего окна на чердаке видны золотые купола Владимирского собора. Духовностью от куполов так и навевало. Однако все эти удобства и недостатки были сущей ерундой по сравнению с самым главным – мастерская находилась рядом с Кузнечным рынком и метро, недалеко от Невского проспекта. В удобном для всех месте, да, господи, куча дел есть у всех в центре города. Особенно возле входа в метро и на центральный рынок. И все, кому не лень, заскакивали ко мне погреться, выпить бутылку с другом, поцеловаться с подружкой, срочно занять рубль, покурить, что-то купить-продать, устроить деловое свидание с заказчиком.
Иван Мармасов приходил, сидел, чай пил, отогревался душой и телом, наблюдал за тем, что я делал, и снова чай пил. Из чувства благодарности за булку и сахар писал стихи о творческих муках художника. В следующие свои приходы он посвящал мне еще какое-нибудь стихотворение. Называл свои стихи Мармасов в зависимости от того, какой у меня в тот момент был заказ: скульптурный, живописный, графический и т.д.

Скульптор

Глыба гранита пред ним вознеслась,
А в руках молоток и зубило.
Лоб потен, и мышца в руке напряглась
Нечеловеческой силой.

Точен удар,
Брызжут осколков пули.
Где ты предвиденья дар?
Мысли зачем-то уснули.

Это работа.
Искусство лишь только итог…
Медленно что-то
И снова отбито не то.

Потом ему, видно, надоело писать обо мне, и он принялся описывать творческие муки и радости моей жены – музыканта Ленинградской филармонии, солиста-органиста.

Орган

Который на инструментах играет,
Родился под счастливою звездой.
Ведь даже злаки энергичней прорастают,
Коровы повышают свой удой.

Под музыки целительным началом
Притихнет в зале всяк чихающий нахал,
Смычок поднялся, скрипка зазвучала,
И дирижер руками замахал.

Иль довелось послушать вам органа –
Верх совершенства всякого ума,
Когда звучит любая нота без изъяна,
И словно музыка рождается сама.

Он голос человеческий имеет,
Сначала что-то тихенько мычит,
Потом сурово так задревенеет,
И словно тысяча баянов зазвучит!

А еще через некоторое время добрался Мармасов до художественных и музыкальных способностей моих детей Антона и Мишеньки. Я с детьми занимался рисунком, развивал юные таланты, а Мармасов приходил в мастерскую или к нам домой, наблюдал за процессом и писал. Покончив со мной, он их, детей моих, бедолаг, творческие муки принялся описывать. Они учились в музыкальной школе: один – на скрипке, другой – на ударных инструментах. Ну и, конечно, пачкали бумагу красками у меня в мастерской, пока мама находилась на работе в музыкальном училище.

Развитье глаза с детства, от пеленок,
И воспитанье правильного взгляда, –
Пусть не обидится на вас,
Став взрослым, ваш ребенок –
Ему вниманье эстетическое надо.

Но лучше всего Иван Мармасов, уверовав в себя, начал описывать свой процесс творчества.

Бывает состояние ума,
Когда пришла минута вдохновенная,
И к слову рифма вяжется сама,
И легкость в мыслях необыкновенная!(…)
Но вот пришла такая благодать,
Но мыслей нет, чтоб что-нибудь сказать.

Таков грустный исход творчества и трагедия поэта Мармасова. И не только его трагедия. Я забыл сказать, что он испробовал многие виды искусств. Но важнейшим для него, естественно, было кино. Когда я, к моему несчастью, столкнулся с ним в первый раз, он попеременно занимался изобразительным искусством и кустарным способом, вручную делал кинокамеру. Кинокамеру сделал, но она не снимала. Всю оставшуюся жизнь Мармасов потратил на то, чтобы усовершенствоваться, и его кинокамеры все-таки начали снимать не хуже зарубежных. Но потом его опять в живопись потянуло.
В искусстве Мармасов достиг больших успехов: стал старостой Изостудии во Дворце Студентов в Днепропетровске. История нашего знакомства началась так: в один прекрасный день я пришел записываться в изостудию, неся в трепетных, неокрепших руках продукт своего юного художественного дарования. Вид у меня был, вероятно, настолько перепуганный и пришибленный, что вокруг меня столпились бородатые самодеятельные "гении", и стоявший в центре безбородый дядька сказал глумливо, но строго:
- Сюда, это самое, посторонним вход воспрещен. Что вы хотели, юноша?
- Я хотел бы видеть руководителя…
- А зачем вам, это самое, руководитель?
Этот вопрос был явно лишний, потому что в руках я держал папку с рисунками.
- Вы – руководитель? - спросил я.
- Он, он – руководитель, - раздались нетерпеливые голоса. - Он замещает Иван Иваныча. Он – староста. Ему нужно показывать, он принимает, он у нас главный.
- Подожди, Чмона, - сказал главный (а это и был Иван Мармасов) - у нас, к сожалению, это самое, мало времени… и мест в студии, - он явно набивал себе цену. С другой стороны, он служил коллективу и удовлетворял потребностям коллектива в смехе и насмешке над новичками.
- Вот, принес работы для приема…
- У нас прием давно закончен, - продолжал выпендриваться староста при всеобщем восторге студийцев. - Ну да ладно, может быть, это самое, вы – гений, тогда посмотрим.
До сих пор стыд и возмущение сами собою накатываются на меня при этом воспоминании, при воспоминании о том, как я был таким наивным, что раскрыл папку и стал показывать свои работы этой наглой зубоскалящей своре, резвящейся в отсутствие преподавателя. По делу не говорил никто, это был, так называемый, «стеб». Конечно, меня с позором прогнали и чуть ли не улюлюкали вслед. Оказалось, что так поступили не только со мной. Это кодла так развлекалась в изостудии, пока не было руководителя.
Через несколько лет, когда я уже кончал художественный институт в Ленинграде, жизнь снова свела нас. Мармасов к тому времени стал мужем при своей филологической жене и конструктором телескопов. Он писал стихи, соревнуясь с поклонниками красавицы-жены, – сплошь поэтами. Но самое главное, в гламурных ситуациях он был по-комсомольски активным, в то время, как у поэтов поощряется томность и нега.
Мармасов прежде всего – служака. Стихи для него есть служение поэзии. Две главных темы возбуждают его творческий стимул: победа труда над талантом и преодоление творческой импотенции. Иван воспевает труд во всех его проявлениях. Даже выйдя на пенсию он неравнодушно дышит, когда видит тунеядцев. Есть у него стих "Про моль", который начинается на щемящей ноте: "Бывает у меня большая боль, когда людей я вижу тунеядцев…" и на этой же гражданственной ноте и кончается: "Бороться с молью нужно всячески, везде, чтоб моль не гадила нам в светлую дорогу". Заметим, однако, что кроме моли, других животных Мармасов любил и подбирал на улице бесчисленных отвязавшихся собак. В служебных собаках он видел нечто родственное. Он их всех приводил домой, мыл и никогда не кастрировал. Дружба с животными составляла существенную часть мармасовской жизни, хотя в доме от них плохо пахло. Однако стихов о животных он почему-то не писал. Только социальный заказ тревожил его душу.
Я ничего не буду говорить о его биографии потому, что Иван Мармасов любил повторять: "Биография поэта – в его стихах. То, что имеет значение в моей жизни, отражается в моих стихах". Его поэтическая биография всегда плавно переходила в трудовую биографию. И наоборот. В доказательство этого приведем еще одно его стихотворение:

Родословная
Дяде Якову

Мы, если нас копнуть поглубже,
Все вышли от простой сохи,
Но нам не стыдно, наши предки дюжие
Пахая землю, создали стихи.

В народных песнях отложившись,
Тот стих и музыка живут.
В делах своих потомков сбывшись,
Сейчас их видим здесь и тут.(…)

Мы первородства не гнушаемся сегодня,
Был мирным пахарем мой прадед-славянин.
Не потому ли чужероден для народа,
Который плачет в тряпочку один.

В народе ищем корни мы и силу.
Питает нас умом и хлебом он.
Он прост везде, куда б ни заносило:
На Съезде, заграницей и в ООН.

Не потому ли тянет так весной
Меня из города на лоно к той природе,
Чтоб босиком, как раньше граф Толстой,
Стать в борозду с ликующим народом?

Здорово сказано. Так и представляешь себе этого дюжего дядю Якова, которому посвящается стих, на поле с серпом или в кузнице с молотом. По рассказам я знаю, что этот народный богатырь дядя Яков кем-то там работал на заводе "Красный гвоздь". Такими предками и такой поэтической биографией нужно гордиться!
Но самое главное, что сейчас стихи Ивана Мармасова, как говорится, попали в струю. Называется это "Постмодернизм". Правда, некоторые редакторы отказываются печатать постмодерниста и говорят, что он просто графоман. Какое свинство! Просто завидуют…

Михаил ПЕТРЕНКО
Сан-Франциско

Иван Мармасов

Вдохновение

Вот жалуются многие поэты:
"Умчалось как-то вдохновенье вдаль.
Я написал, конечно, что-то, где-то.
Но плохо"…
Мне таких поэтов жаль!

Сказал когда-то Петр Ильич Чайковский
Про вдохновенье (просто так. И мило.
А был ведь композитор он каковский!)
"Оно не любит посещать ленивых!"

"Я, - он сказал (про музыку, конечно,
Но и поэтам эти мысли дороги), -
Тружусь, как тот сапожник, и успешно
Балет тачаю, словно сапоги".

А было трудно им в их тую пору:
Царизм везде свирепствовал тогда,
Свобода загнана была в глухую нору,
И было много рабского труда.

Ведь Пушкин, взять к примеру, гений был,
И то, бывало, стих писал в неделю.
Но я про эти трудности забыл,
Хоть не пишу, как в сказочке Емеля.

«По щучьему велению» ему
Любые чудеса перепадали!
Я ж, давши напряжение уму,
Без устали кручу свои педали.

И хоть трещит от боли голова,
И кости ломит, словно землекопу
(Строка, известно, не рождается сама),
Стихи поставить трудно «на поток» нам.

Но жизнь: кино, газеты, радио и быт наш,
Рождают много всяких размышлений.
И вот к бумаге рвется карандаш наш,
И я стиха предчувствую рожденье.

Сначала тихо слово к слову льнет,
Пронизанные, словно ниткой, мыслью,
Потом и чувство в сердце отдает.
Да просветлеет ум великим смыслом!

Там сдали ГЭС, там спутник полетел,
Там рвач прорвался чрез народных рук…
Эх, только бы за жизнью я поспел,
И не хватает времени для мук –

Мук творческих, естественно. Хочу писать!
Успеть за временем в промывке – в смысле – руд!
Не просто словом воздух сотрясать,
Научно нужно делать всякий труд!

Цивилизация

Нас самолеты превращают в долгожителей!
Ведь можно жизнь и расстояниями мерить.
Мы в этом уравнялись с небожителями –
Но только что-то не могу поверить,

Что, пробегая улицы различных городов,
Куда меня забросят самолеты,
Приобретаю я такое что-то,
Что не видал, но увидать готов.

И голова тяжелая, как домна,
На мозги так натянута, как сеть.
Не лучше ли сидеть, ребята, дома
И все по телевизору смотреть.

Одно лишь неудобство. Это – вот:
Все лишние калории в живот.

Творчество

Бывает состояние ума,
Когда пришла минута вдохновенная,
И к слову рифма вяжется сама,
И легкость в мыслях необыкновенная.

Так, вроде стал заряженным источником,
И голова прожектами полна,
Осознаешь себя ты чудо-счетчиком,
Несет тебя великая волна.

И ты предчувствиев великих полн,
Готов помножить миллион на миллион!

Но вот пришла такая благодать –
Но мыслей нет, чтоб что-нибудь сказать.

Ум
В. Маслачкову

Ум размером шапки не измерить,
Хоть, обычно, шапки на виду.
И, чтоб вам на слово мне не верить,
Я вам ряд примеров приведу.

Скажем, в состоянии покоя
Все стоят нестройною толпою.
И обычно в жизни очень просто
Всем сказать: «Постройтесь-ка по росту».

Но мы внесем большую кутерьму,
Вдруг сказав: «Постройтесь по уму».

Космическое

Далекие светила нам близки,
Своим миганием они известны с детства.
Лишь стал на цыпочки и звездочку достал,
И взял себе – и вот уже наследство.

Но детства дни уходят, как на дно.
Приобретаем мы в наследство знание.
Нам остается из него одно –
Огромная безмерность мироздания.

Его безумный хаос нутряной,
Каскады взрывов и цепных реакций,
Стоят протуберанцы там стеной,
Как мириады фантастических акаций.

И мошка ты. И в Космосе, и в мире.
Так обокрало знание тебя.
У лет твоих, как на мишени в тире,
Все пули сердцевину теребят.

Все звезды ты любимой отдавал –
Аванс любви, не гаснущей в веках,
Потом ей скудно деньги выдавал,
Потом на скромной пенсии зачах.

1977

Про моль

Бывает у меня большая боль,
Когда людей я вижу тунеядцев.
Найти они не могут дела, что ль?
Ведь красил даже труд старообрядцев!

Наш лозунг: «Не работаешь – не ешь!»
Но где они умеют добывать?
Они мне мыслями проели плешь,
Ведь трудовой достаток будет убывать.

Они всю жизнь воруют у народа,
Они не ценят труд его свободный.

Я стих сегодня написал про моль,
Конечно, этот стих простой и грубый,
Но искренне во мне он вызвал боль –
Ведь моль, я обнаружил, съела шубу.

Решил сегодня осмотреть я гардероб,
Проветрить вещи, пыль стряхнуть немного.
Бороться с молью нужно всячески, везде –
Чтоб моль не гадила нам в светлую дорогу.

1976

Простое и народное

Мы забыли, как пахнет парным молоком,
Как играет над пахотой нежное марево.
Трехметровым накрыли себя потолком,
Электрическим залили заревом.

Мы еще вспоминаем и даже вздохнем иногда,
Разрывая пакет трехпроцентного пойла.
Ну а дети забыли. От них унеслись навсегда
Свежий запах травы и симфония запахов стойла.

И не в том ли причина свирепых туристских забав
И стремление вырваться в море зеленых просторов?
Не физически, часто, а просто морально устав,
Мы несемся в субботу в леса и во всякие горы.

И на скорую руку, немудреный разбив бивуак,
Достаем из запасов консервы и те же пакеты,
Но теперь все иначе звучит, все не так,
Все простором земли и водой родниковой согрето.

1976

***
Мысли, словно жизненные соки,
Могут капать тонкою струей,
Могут литься бурными потоками
Как бы водопадик небольшой.

Диалектика

Острой мыслью диалектической
Можно орудовать безопасно,
Словно бритвою электрической,
Жизнь взрезая за пластом пласт.

Мыслью же демагога убогой,
Словно лезвием безопасным
Все же режешься понемногу –
И она для владельца опасна.

Не владеющий мыслью субъект,
Тот, что больше поесть и поспать –
Тот для вражеской мысли объект,
Может много беды схлопотать.

Что же важно в наш атомный век?
Самым важным является это:
Каждый передовой человек
Должен вдумчиво верить газете

Составляя и сопоставляя,
Подчеркнуть или вырезать важное
И, в извилинах переваряя,
Мысли строить в когорты отважные.

И тогда не страшна ему всякая
«Голосами» бубнящая мразь.
Что они там, подонки, калякают,
Выливая ушатами грязь!?

Если ты подготовлен заранее,
Все себе до конца уяснив,
В жизни главное – это знание,
Коль ему свою жизнь посвятил.

1975

О природе и о неосознанном вреде экологической среде

1.
Не всякий знает о вреде,
Для всякой нам родной природы,
Который мы несем везде –
Мордуя землю, гадя воды.

Ты, предположим, не зазнайка,
Простой послушный гражданин:
Рабочий, инженер, домохозяйка,
Каких мильоны, не один.

Ты постирать решил рубашку
Иль простыню свою слегка.
Душой, открытой нараспашку,
Не экономишь порошка.

Потом, не очень мысля что-то,
Ты выливаешь все туда,
Куда сливают нечистоты.
Вот это для воды беда!

И этот скромный, из народа,
Трудолюбивый гражданин
Для матушки родной Природы –
Стал вдруг врагом номер один.

2.

Вот по реке идет одно
И лихо тарахтит мотором
Такое себе малое судно.
И для него (докажем скоро) –
Оно вредитель наших вод,
Хоть очень скромненько плывет.

Мотор заводится бензином.
Ты ж по наивности ума
Считаешь – гадость, как резина,
Водой растянется сама?

Мотор съедает пуд горючего,
Где б ты себя потешил всласть.
Да масла скользкого, вонючего
Одну шестнадцатую часть.

Бензин сгорел и вышел дымом
В продуктах углеводородов,
И мимо глаз и носа мимо,
Все с выхлопом умчалось в воду.

А та шестнадцатая часть,
Которая и не сгорела вроде,
Куда она должна попасть?
Она ушла туда же, в воду.

Для улучшения природы,
И возражать ты не моги,
Смотри, расплылись уж по водам
Всех цветов радуги круги.

1975