[Продолжение, начало в № 146]

Я был все-таки очень обыкновенным гениальным ребенком, даже слишком. Обманувшись, видимо, моей игрой на вступительном экзамене, меня взяла в свой класс Берта Михайловна Рейнгбальд, учительница Гилельса, профессор-орденоносец, как тогда принято было писать. Вскоре она убедилась, что ошиблась. Я тоже чувствовал, что она ошиблась… В классе было принято приносить на урок к профессору не просто хорошо разобранную, но вчерне выученную вещь. И какую вещь! Дима Тасин, на два класса меня моложе, разыгрывал концерт Листа, слегка подскакивая на стуле при выполнении бурных октавных пассажей, как и полагалось виртуозу. Вскоре он должен был выступить в филармонии с симфоническим оркестром Советского Союза. Нора Левензон, из моего класса, сразу играла (небось, летом выучила) концерт Шопена, весь. А Люся Майская, а Вера Хорошина, а Циля Райхштейн! Да что, крохотная Генечка Мирвис из какаго-там третьего или четвертого класса, и та... А я приносил едва разобранное и, спотыкаясь, мямлил что-то на профессорском рояле; Берте Михайловне я быстро стал неинтересен – и она отдала меня «на подтягивание» своему молодому ассистенту, Зигмунду Ильичу Зильбергу.

Система была, по крайней мере, для массовых музыкальных профессий – пианистов и скрипачей, подобна солнечной: в центре был профессор с собственным классом, а вокруг него – несколько ассистентов, постоянно находившихся в зоне его педагогического притяжения. Ближайшими ассистентами Столярского были Л. Лембергский и В. Мордкович. Столярский внимательно присматривался к ученикам ассистентов и сам часто занимался с теми, кто больше обещал. Профессоров-пианистов было трое: Берта Михайловна Рейнгбальд, Мария Митрофановна Старкова, тоже профессор-орденоносец, и Мария Ипатьевна Рыбицкая.

Существует некий обобщенный образ тогдашней одесской исполнительской школы: безусловная виртуозность, энергетический напор, яркая эмоциональность... Но профессора были, конечно, разные. Я тогда эти вещи плохо различал, будучи музыкально недалеким.

У Зигмунда Ильича, в народном словоупотреблении – Муни, нас было трое: помимо меня еще Ира Сигал и Рита Фишман. Ира была прекрасная пианистка, умница, потом она училась некоторое время у Г. Нейгауза, а после окончания Одесской консерватории попала с мужем в Смоленск, учила и концертировала. А Рита ... О Рите я скажу чуть позже. Муня был красив, в его лице с высоким покатым лбом было нечто вдохновенное и даже ангельское. Он много и хорошо играл сам, показывая, как надо, а когда играли мы, он не мог усидеть на месте, ходил по классу и пел, увлекая нас за собой. Он никогда нас не ругал, не кричал, Боже упаси, но стихийно создавал в классе атмосферу музыкального воодушевления. Возможно, иногда следовало с нас спрашивать строже, но его метод тоже был неплох.

Естественно, мы должны были изучать все музыкальные дисциплины, теоретические: историю музыки, теорию музыки, гармонию, сольфеджио, и практические: ансамбль, аккомпанемент, у оркестровых специальностей еще и оркестр. Профессиональных концертмейстеров в школе не было – если не считать замечательной Мили Брейтман, работавшей в классе Столярского, всеми остальными концертмейстерами были сами ученики. Моим солистом и партнером по ансамблю была скрипачка Песя Папиашвили, та самая, которая еще и пела, в частности – завучу Рымалису. С Песей мы ходили на уроки к Лембергскому. Там царил какой-то другой дух, нежели в фортепианных классах, – непринужденный и импровизационный. У пианистов был строгий распорядок: один приходит на урок к двум, следующий – к трем... У Лембергского после уроков собирался весь его класс. Учитель запаздывал, кто-то из пианистов садился за инструмент, начинал – и весь скрипичный народ, от мала до велика, хватал скрипки и в унисон изображал концерт Мендельсона, или Испанскую симфонию Лало, или что-нибудь еще, не менее популярное, а умели это сыграть почему-то все, ну – если не целиком, то хоть начало. Наконец, приходил учитель. Он задумчиво оглядывал класс и, подумав, останавливал свой царственный выбор, мне непонятный, на ком-нибудь: «ну, ты играй». Таким образом, каждый урок был в некотором смысле публичным, слушали все.

Словом, школа Столярского была прекрасна. Только сейчас, тут, в Америке, я понял, что это была школа не только замечательная, но еще и привилегированная и, представьте себе, дорогая. Никакой платы за обучение не взимали, более того – старшеклассникам еще платили стипендию. Все оплачивало государство, которое неустанно заботилось о нашем счастливом и даже золотом детстве. Правда, неясно, откуда брались государственные деньги. На пьедесталах новооткрытых памятников Горькому, или, там, Чайковскому, или Пушкину, бывало высечено: «Такому-то (имярек) от Правительства Советского Союза». Можно было подумать, что товарищи Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, развязав каждый свою личную мошну, скинулись для славы отечественной культуры...

Читая родимую советскую прессу, мы узнавали много интересного, скажем, об американских налогоплательщиках. Но ничего и никогда не было слышно о советских налогоплательщиках, такого словосочетания и быть не могло: «советский налогоплательщик» – вы слышите, как нелепо оно звучит? Налогоплательщик – это тот, кто может спросить, на что идут его деньги, но о чем мог спрашивать советский человек, который проходил как хозяин необъятной родины своей, ибо ему, а то кому же, это все и так принадлежало – фабрики, заводы, колхозы, правительственные и цековские дачи, танки, самолеты, Артек и школа имени профессора Столярского?

Конечно, наша школа, равно как и организованные вскоре по ее образцу школы-десятилетки для музыкально одаренных детей при Московской, Ленинградской, Киевской консерваториях, были созданы увлеченными и выдающимися музыкантами, продолжателями и представителями блистательной русской музыкальной традиции. Но власть была щедра небескорыстно: ей нужны были эти чудесные юноши и девушки, которые способны были получать премии на международных конкурсах, нужны были так же, как спортсмены, побеждавшие на международных состязаниях – не сами по себе, но как идеологические орудия. Их победы неопровержимо свидетельствовали о преимуществах социалистического образа жизни, благодаря которому (физ)культура страны переживала невиданный расцвет. Вот о чем, между прочим, вещала на своем архитектурном языке триумфальная арка фасада нашей школы. Что касается самих музыкантов, а заодно и музыки, то их можно было унижать и даже уничтожать, сколько правительственная душа пожелает.

Об этом не мешает напоминать время от времени, иначе историческая память вянет. Ко мне недавно обратилась знакомая девушка: по совету своего профессора она собралась написать исследование о композиторе (советском композиторе?) Моисее Вайнберге. Когда я упомянул о трагической судьбе этого человека и его произведений при его жизни, она не сразу поняла, о чем это я. Мой короткий рассказ о самоотверженной борьбе партии против лучшего, что было в отечественной музыке, был для нее, естественно, откровением.

Эти самые – великие, вылетевшие из одесского гнезда, равно как и другие, из других мест, выступая в лучших концертных залах мира, покорно несли заслуженный ими гонорар в родимое посольство, оставляя себе положенную московскую концертную ставку «высшей категории», сопоставимую с гонораром любителей, арендовавших в воскресенье вечером какую-нибудь церковь в Напе, чтобы поиграть для своих знакомых и поклонников. Эмиль Григорьевич Гилельс как-то рассказывал – и я это слышал собственными ушами – как торговый атташе советского посольства в Париже внятно объяснял ему: «Поймите, товарищ Гилельс, я ведь тоже заключаю многомиллионные сделки, но получаю только свою зарплату». Мудрость новейшего времени, выраженная чьими-то авторитетными устами (неужели самого?) – «талант есть достояние народное» – не была известна Моцарту или Шекспиру. Но вот Гилельсу, Народному артисту СССР, это наглядно объяснил толковый внешторговец. А народу, в лице правительства Советского Союза, чьим достоянием был талант, капиталистическая валюта была нужна позарез – и он выменивал принадлежащий ему неосязаемый, но драгоценный товар на доллары и франки. Одни только независимые компартии этих капиталистических стран сколько стоили!

Поток сознания, однако, увлек меня далековато от темы. Но если уж мы там...

В школе Столярского, как и везде, свирепствовала социалистическая демократия. Поэтому там существовала автономная комсомольская организация и ученическое самоуправление, учком. Поскольку школа была на особом счету, музыкально одаренными комсомольцами руководил «прикрепленный» комсорг, назначенный райкомом, Митя Вайсберг. Митя был полон комсомольского энтузиазма и марксизма. Он знал ответы на все вопросы. «Любовь? – переспрашивал он. – Маркс учит, что любовь это: общность интересов, плюс взаимное уважение, плюс половое влечение». Вот так-то, доктор Фрейд.

Задачи учкома и комитета комсомола были ясны: надо бороться. И мы боролись – за высокую успеваемость и дисциплину, разумеется. Это был наш сектор.

Есть люди, наделенные от природы неукротимым общественным темпераментом. У некоторых он сохраняется всю жизнь, у других проявляется ярче всего в молодости, а с возрастом его энергии сублимируется и направляется в другие области. Упомянутая выше комсомолка Фрида Приблуда одно время была председателем учкома, а я был ее заместителем. Позднее я был секретарем комитета комсомола, а она была моим заместителем. Только теперь я понимаю, насколько это было по-советски: именно так обеспечивалась надежная преемственность власти. Не могу сказать, что мы отдавали все силы общественной работе – были слишком загружены. Только самостоятельные занятия музыкой, дома, за инструментом, занимали часа четыре в день, и это не считая всего прочего. Так что наши демократические органы, как и положено, относились более к категории «как ему сказать», они были, поскольку они должны были быть. На вопрос, что мы делали, честно было бы ответить, что не делали ничего. Кроме одного случая.

Пока мы вяло боролись за высокую успеваемость и дисциплину, Европа снова катилась в пропасть. Прошли месяцы «странной войны» между «линией Зигфрида» и «линией Мажино», потом немецкие танковые орды, подмяв Бельгию и Голландию, вторглись во Францию, а там – Дюнкерк, падение Парижа... Страна Советов разрасталась: вслед за востоком Польши в нее влились маленькие республики Прибалтики, грамотные люди тогда их называли «лимитрофами». С одним лимитрофом пришлось повозиться – победа над маленькой Финляндией выглядела тоже странно и напоминала скорее поражение, но кусок лимитрофической земли и там удалось отхватить. Мы волновались, обсуждали, судачили в меру своего понимания, но, в общем, – это было там... Иногда в школу залетали какие-то обломки не нашего мира. Жора Фельдгун, скрипач, одевался очень как-то на заграничный манер: несоветские полуботинки, высокие клетчатые гетры, невероятные, чуть ниже колен, штаны-гольфы... Я ему обязан, но совсем не примером буржуазной моды. Как-то на большой перемене он мне открыл глаза на эффект Доплера и чудо разбегающейся вселенной. Только теперь, недавно, мне попалась газетная статья о нем – оказывается, его мама была советской агентессой в буржуазно-лимитрофной Эстонии, за что и была наказана впоследствии лагерем и ссылкой. Жора, однако, сумел выпрямиться и стал доктором искусствоведения, профессором Новосибирской консерватории.

Другой кометой из заграничного мира был молодой львовский скрипач, недавно освобожденный от гнета и приехавший учиться у Столярского. Филипп Кесслер был ослепителен – высок и строен, слегка нафабренные каштановые волосы свободной волной, костюмы! Девочки перестали нас замечать, но Филипп не замечал их, он ходил тенью за профессором, видел и слышал только его. Русский он понимал плохо, кое-что надо было ему объяснять. Как-то после репетиции оркестра он обратился к ученице Столярского, чтобы справиться о неизвестном ему музыкальном термине, который употребил профессор: где-то в середине репетиции Учитель вскричал – «бехейме!»

... Закончился учебный год. Еще в мае нашего педагога Муню Зильберга призвали на военные сборы. Где-то в июне, по-моему – числа двенадцатого или четырнадцатого, его отпустили на день-другой домой, к красавице-жене и только что рожденному дитяти. Муня сразу же вызвал нас троих – Иру, Риту и меня – к себе домой, чтобы задать нам летние программы. В военной форме (хлопчатобумажной, «х/б») и больших, не по ноге, кирзовых сапогах он выглядел неважно, но планы для нас были готовы. Какую программу он приготовил для меня! Я был уже не тот отстающий недотепа, а тут открывались новые исполнительские горизонты: серьезный Бах, этюды Шопена, крупная форма, какая – убейте, не помню, но нечто замечательное... Я уходил от учителя окрыленный.

На другой день военнообязанный рядовой Зигмунд Ильич Зильберг вернулся в часть. Спустя неделю началась война – и больше никто никогда ничего о нем не слыхал.

Вот и все про Муню.

Я все еще был секретарем комсомольской организации – ясно, что с первых же дней войны мое место было в школе. И правда, из райкома комсомола (Воднотранспортного района, факты, и только факты!) мне звонили непрерывно, едва ли не каждые полчаса. «Бернштейн – кричал в трубку кто-то из руководства – подготовь сто комсомолок в школу медсестер!». Распоряжение было вполне идиотическое: во-первых, в школе не было ста комсомолок, во-вторых – наступили каникулы и взять и в пять раз меньшее количество старших девочек было невозможно, некоторые уже разъехались. Впрочем, исполнения приказа никто не требовал, казалось, что о нем тут же забывали, потому что через полчаса другой руководитель уже кричал в трубку: «Бернштейн, давай сто человек на рытье окопов!» Еще полчаса, и новый звонок... Они там думали, видимо, что в школе Столярского учится несколько тысяч народу. Впрочем, верней предположить, что хаотическая симуляция деятельности началась сразу. Назавтра никто не помнил о вчерашнем, поступали новые распоряжения, столь же абсурдные. Важно, что они были спущены. Великое Правило виолончелистки Риты – «как ему сказать» – в условиях военного времени соблюдалось особенно строго.

Но дело для нас было. Школа как-то незаметно и быстро опустела. Исчезла дирекция, исчезла учебная часть, исчез сам Столярский. Его личный автомобиль, знаменитый довоенный М-1, «эмка», стоял брошенный во дворе школы. Мы, дети, стали единственными хозяевами школы – и я оказался главным.

Да. Вот тут, сейчас, перед вами, господа, последний начальник школы Столярского в 1941 году.

Мы, те, кто был в пределах моей досягаемости, установили круглосуточное дежурство по школе и охраняли ее от разграбления. И все было наше! Ночные дежурные сидели в святая святых – на псевдоампирных козетках в кабинете-зале самого Пини!

До конца июля школа – прекрасная, нарядная, полная дорогих инструментов – была в полном порядке, была жива. В конце июля начались систематические еженощные бомбардировки Одессы, и родители перестали отпускать от себя детей, ночами все жались в подвалах, прислушиваясь – куда направляется омерзительный свист очередной бомбы. В августе наша семья бежала из Одессы, уже морем. Школу вскоре разворовали, а затем и разбомбили. Возможно, все произошло в обратном порядке: сначала разбомбили, а потом уже крали, что осталось.

Обыкновенных и необыкновенных гениальных детей предали. Московскую и Ленинградскую десятилетки вывезли в эвакуацию, детей вместе с родителями. Одесскую бросили. Бросили все. Кто-то авторитетно приказывал не паниковать, в райкоме есть план эвакуации, в нужный момент... Как и многое другое, это было пустым враньем.

Передо мной старая фотография большого формата, снятая, наверное, для газеты. На ней надпись: «Молодежь слушает музыку». Вот подряд ребята из нашего класса – какие хорошие лица, серьезные, сосредоточенные, они действительно слушали музыку, когда их снимали, это не инсценировка. Вот наш ближайший друг Шурик Абрамович; он был скрипачом, Фрида – его пианисткой. Высокий, красивый, арийского типа блондин, голубоглазый, с коротким носом, с очень белой кожей. Его отец сидел, Шурик жил с матерью и старшей сестрой, бедствовал, у них просто не было денег, чтобы бежать из Одессы – и они погибли там. А вот Рита Фишман, моя соученица по классу Зильберга – она тоже погибла в Одессе. Левее от нее – круглолицая, в очках, интеллигентски неловкая Лиля Фишман, пианистка. И она погибла в Одессе... Всех не перечту, о многих просто не знаю. Как они умирали – шестнадцатилетние, семнадцатилетние? Может, кого-то из них вывели из дома в тот день, когда в отместку за взрыв бывшего здания НКВД сотни евреев повесили на деревьях Александровского проспекта? И тысячи сожгли живьем в складских зданиях? И Риту? И Шурика?

Когда пишут о школе Столярского, триумфальные интонации, безусловно, преобладают. Это выигрышная тема – кто кем стал. Школа воспитала многих выдающихся музыкантов, но и те, кто не стали лауреатами или известными профессорами, воспитавшими новых лауреатов, стали крепкими, надежными профессионалами, которые служили и продолжают служить отечественной, нет, далеко не только отечественной – мировой музыкальной культуре. Сейчас я хочу помянуть тех, кто мог стать, да не стал.

Кроме оставшихся в Одессе, были и другие жертвы. Рафа Брилиант попал в Ташкент, там он не удержался и что-то украл, дело вышло наружу, его исключили из консерватории – и след его потерялся. То ли его тут же призвали в армию, и он погиб где-то, то ли пропал в голодном Узбекистане... Возможно, мир лишился выдающегося скрипача.

Берта Михайловна Рейнгбальд провела годы войны в Ташкенте, там она была профессором Ленинградской и Ташкентской консерваторий. В 1944 году, когда Ленинградская консерватория собралась в обратный путь, Берту Михайловну почему-то в списки не включили. Она вернулась в освобожденную Одессу, но оказалось, что ее никто не ждет. Берта Михайловна скиталась по каким-то знакомым, просила дирекцию консерватории выделить ей временно комнатушку в консерваторском доме; дирекция отказала. Вернувшись к приютившим ее людям и не застав никого дома, она поднялась на верхний этаж и выглянула в пролет лестницы. Пролет оказался достаточно просторным.

Ее сын, Алик Рубинштейн, спустя годы эмигрировал в Америку, в 1990-м году мы были у него в Голливуде. Он старательно собирал материалы, документы, записи – все, что относилось к матери и ее ученикам, к Гилельсу в особенности. Алика уже нет, где его архив, – не знаю.

Петр Соломонович умер в эвакуации, в Свердловске, в 1944 году.