Иголка для швейной машины
В заглавии моей серии миниочерков есть подзаголовок «с забавными эпизодами». «Забавный» означает не только «веселый», «смешной», но и «занимательный», «интересный». В этом очерке смешного не будет, было бы интересно. Да и специальная терминология может ввести читателя в грусть, так что автор предлагает нетерпеливым следующие три абзаца пропустить, но если все же пожертвовать несколькими минутами и прочесть, то дальнейшее будет понятнее.
В середине 60-х годов в ЦКТБ интенсивно проводились разработки технологии и оборудования для массового производства литых деталей новым многообещающим процессом – в облицованных кокилях. Конструкторам и технологам предстояло решить ряд трудных технических задач, в том числе построить надежные устройства для нанесения термореактивной песчаной облицовочной смеси на рабочие гнезда металлических форм – пескодувные машины нового типа.
Существенно важной частью такой машины являлись пескодувные сопла - затворы, снабженные клапанами в виде фигурных эластичных трубок, удерживаемых в пережатом состоянии (клапан закрыт) давлением жидкости. «Гидравлические сопла», как их называли, сконструировали по образцу запатентованных японских клапанов. В нашем варианте они оказались весьма недолговечными, чуть ли не одноразовыми. Возможно, дело было в неизвестном нам особом материале японских клапанов – так или иначе, наши годились для проведения исследовательских работ, но совершенно не подходили для внедрения в производство.
Мне пришло в голову использовать принцип рукомойника: приподнял висящий снаружи стержень внутреннего клапана – потекла вода, отпустил – клапан падает на место, вода не течет. Казалось, простой принцип позволит создать простые, а значит, более надежные запорные устройства для песка.
Уф, какой поток скучных технических подробностей! Но обещаю, дальше их будет значительно меньше, а следующие очерки – только о женщинах.
Механизацией нового процесса литья занимался отдел Я. М. Рывкиса, я работал у Г. А. Яровинского – другая специализация. В моем производственном плане сопла не значились, но время от времени, в качестве гимнастики для ума, я обдумывал свою идею, делая один эскиз за другим, перебирая варианты. Яровинский усмехался: «Опять соплишь! Сеня, а как будет правильно во множественном числе – сопель или соплей?».
В конструкторский зал часто наведывался Володя Мельниченко, технолог из команды Р. Л. Снежного и В. С. Серебро, исследовавшей параметры нового метода. Володя проводил эксперименты на небольшой лабораторной пескодувной установке с одним соплом и отчетливо представлял себе место и значение маленького клапана в большой и сложной системе механизмов и устройств для нанесения облицовки на кокиль. Он любил говорить: «Сопло для пескодувной машины – как иголка с отверстием для нитки со стороны острия для швейной машины. Какой бы умной ни была машина, а главное в ней – простая специальная иголочка. От нее-то все и зависит». Однажды Яровинский посоветовал ему посмотреть мои эскизы. Володя взял у меня последние наброски и – прямиком к начальнику ЦКТБ. Е. Г. Николаенко вызвал меня сразу же: «Так вы не верите в очко?» Я: «?» Он: «Меня заверили, что лучше сопла, чем очко, управляемое эластичной мышцей, природа не придумала: годится для всего, что есть в желудке – твердого, жидкого и газообразного». Я молчал. Он приказал: «Чертежи вашего механического сопла должны быть завтра у Навотного». У меня не было чертежей. Я задержался на работе до глубокой темноты, сделал от руки эскизы деталей и утром передал их А. К. Навотному для изготовления опытного образца.
Володя Мельниченко издевался над новым соплом со всей доступной опытному экспериментатору изощренностью. Сопло выстояло. Е. Г. Николаенко распорядился оборудовать комплектом механических сопел пескодувную машину, предназначенную для экспериментального кокиля, в котором отливали заготовки тракторных коленчатых валов. После испытаний, закончившихся успешно, мы с главным конструктором Бураковым возвращались из опытного цеха в конструкторский зал, и он сказал: «Вот чего я не пойму, Сеня: как это японцы прошли мимо такой простой возможности, а ты додумался?». Вопрос Буракова означал выражение полного доверия к моей инженерной квалификации.
Техсовет ЦКТБ одобрил применение новинки на всех пескодувных машинах, разрабатываемых в бюро. Гидравлические сопла тихо скончались. Мне поручили отработку надежности и долговечности механических сопел, доведение их до промышленного применения. Я получил десяток авторских свидетельств на изобретения, некоторые в содружестве с В. П. Мельниченко, Р. Л. Снежным, В. С. Серебро, Л. М. Каневским.
Как-то мне позвонил заместитель начальника сварочного производства Горьковского автозавода и попросил уточнить характеристики механического сопла – в Горьком намерены были его использовать. Я удивился: сопло предназначено для литейных машин, не для сварочных, но дал запрашиваемую информацию.
Через несколько дней Снежному (тогда уже директору НИИСЛа) позвонил заместитель директора ГАЗа, сообщил о применении моего сопла в одном из производств и попросил прислать автора на несколько дней для оказания помощи при внедрении. Снежной решил выполнить эту просьбу: использование разработки института на знаменитом заводе было бы полезным для НИИСЛа. Он направил меня в командировку в Горький с напутствием: «Сколько тебе понадобится, столько там и сиди».
В Горьком, на автозаводе, меня принял начальник управления информации – мощной службы с десятками бюро во всех цехах и отделах гигантского предприятия, с собственной типографией и небольшой киностудией. Он сказал: «Наши инженеры-сварщики нашли возможность применить разработанное вами для литейных машин устройство. Мы решили широко осветить опыт применения достижений одной отрасли в другой и намерены снять об этом небольшой фильм с вашим участием, если вы не возражаете».
Меня отвезли в сварочный корпус, к заместителю начальника сварочного производства. У него в кабинете уже были три инженера. Заместитель сказал: «Ваше сопло применено в «закрытой» теме, мы не можем ни показать вам нашу работу, ни сообщить вам все технические подробности. Поэтому сделаем так: вам задают конкретные вопросы, вы отвечаете». Началась беседа. Моя заинтересованность быстро сменилась недоумением, затем уверенностью, что «товарищи не понимают». Постепенно и до горьковчан начало доходить. Они были раздосадованы и раздражены – сопло невозможно применить в их разработке, произошла ошибка. Замначальника подытожил: «Дело зашло слишком далеко – ваше изобретение стоит в плане внедрения на следующий месяц. План мы привыкли выполнять. Я должен посоветоваться».
На следующий день меня принял начальник литейного производства. «Я в курсе, -сказал он, - сварщики ошиблись, а в моих литейных цехах нет процессов, для которых предназначено ваше изобретение. Но план по внедрению должен быть выполнен – это не обсуждается. Мне предложили оформить внедрение. Вы получите вознаграждение, две с половиной тысячи рублей». Я загорелся: еще бы, мне выплатили за внедрение механических сопел 148 рублей, а тут такая сумма! Меня проводили в бюро технической информации Управления литейного производства. Приветливые сотрудники бюро угостили чаем и приступили к оформлению документов, в том числе, информацию в «Бюллетень изобретений, внедренных на Горьковском автозаводе». Мое воодушевление испарилось. «Бюллетень» ГАЗа читали везде. Несложно было представить звонки и запросы отовсюду со ссылкой на ГАЗ. Видение двух с половиной тысяч, моего годового оклада, померкло и стало едва различимым за явственной тревогой.
Я отказался подписать документы о внедрении и уехал из Горького ни с чем. Со мной опять побеседовал руководитель управления информации. «Мне жаль, - сказал он, - что так получилось. Я понимаю ваше нежелание участвовать в несостоявшемся внедрении. Вот вам письмо с извинениями. Передайте Снежному».
Не знаю, как повлиял на заводчан невыполненный план по внедрению изобретений. Скорей всего, они нашли способ выполнить его на бумаге. Моя маленькая иголка затерялась в огромном стогу.
Одна из разработок НИИСЛа, выполненных на основе описанного процесса, была удостоена Государственной премии СССР. В местной одесской радиопередаче о представлении работы на премию огласили предварительный список фамилий будущих лауреатов, среди них – Мельниченко и Сорокотяж. В окончательном списке этих фамилий не было. Ни Володя, ни я не удивились: Рывкис и Серебро, руководители отмеченной премией разработки, были исключены из окончательного списка в последний момент. Серебро не только, как говорится, «поставил на ноги» новый процесс, но и подготовил все научно-технические материалы для представления работы на премию. А я знаю об особенностях такой подготовки не понаслышке – 12 лет спустя мне пришлось выполнять аналогичную работу будучи в списке соискателей Государственной премии от завода «Стройгидравлика», ездить в частые командировки в Москву для согласования с министерством и Комитетом по Государственным премиям. Не говоря уже о том, что слова «научно-исследовательский» (а не «конструкторско-технологический») в названии института появились благодаря деятельности считаных сотрудников, при перечислении которых первым следует назвать Серебро. Что нас действительно удивило, так это диссертация Толи Ремнева, написанная и защищенная через несколько лет под руководством Яши Рывкиса. В ней научно обосновывались значительные преимущества гидравлических сопел по сравнению с механическими. Я спросил у Рывкиса: «Как же так, Яша, ведь гидравлические сопла оказались неработоспособными и не нашли применения в промышленности». На что он ответил: «Пока они менее долговечны, чем механические, но по всем остальным техническим характеристикам превосходят механические сопла.» И не без юмора добавил: «Наука, Сеня, наука. Объективные показатели научных исследований, против них не попрешь».
Этот случай стал для меня хорошей наукой. Изобрести велосипед – не главное, главное – грамотно на нем ездить. Да и изобретатель иголки с ушком у острия – наиважнейшего элемента швейной машины - австрийский портной Йозеф Мадерспергер умер в нищете и машинке дали не его имя.

Парадокс
Тридцать пять лет тому назад, когда никому не известные молодые люди Билл Гейтс и Стив Джобс только начинали разворачивать производство персональных компьютеров и компьютерных инструментов – программ разнообразного назначения, процесс изготовления конечного продукта конструкторской службы – «синек» – был полностью ручным. Чертеж разработчика – подлинник – представлял собой аппликацию на ватмане, специальной плотной чертежной бумаге, составленную из вновь начерченных карандашом фрагментов и кусков старых синек, скопированных с ранее разработанных чертежей. После прохождения контроля – конструкторского, технологического, нормализационного – этот пестрый подлинник-аппликация поступал в копировальное бюро для копирования на кальку – специальную прозрачную бумагу. Калька сверялась и подписывалась теми же службами, утверждалась руководством, превращаясь в официальный документ – оригинал – и передавалась на хранение в архив, откуда по заявкам выдавалась в светокопировальное бюро для снятия копий – синек. Копирование на кальку было длительным ручным процессом, требовавшим внимательности, аккуратности и точности, исключительно женской профессией. В копировальном бюро работали молодые девушки, как, например, Зина Рабич, и женщины в возрасте: Ольга Ивановна Бахметьева, Мария Федоровна Мних, Мария Александровна Смирнова.
Когда понадобилось сделать Борю Британова начальником отдела, отдел для него создали, искусственно объединив бюро нормализации, бюро технологического контроля чертежей, копировальное бюро и светокопию в одну службу. В этом отделе оказался и Макс Яковлевич Рабштейн, милейший человек. Он много лет проработал конструктором, а ближе к пенсии перешел в бюро нормализации. Ветеран Рабштейн приятельствовал с ветераншей Бахметьевой, которая начинала вместе с Николаенко, чуть ли не с самого первого дня существования КТБ. Максу Рабштейну исполнилось 60 лет, и, провожая его на пенсию, в отделе устроили банкет. Я сочинил для него и прочел ободряющие стишки:
Другой, посмотришь, шестьдесят –
и щеки дряблые висят,
и зубы в шахматном порядке,
и волосы растут вразрядку,
и впереди себя несет
большой, ведра на три, живот.
На женщин смотрит безразлично –
ему уже не нужно лично,
брюзжит, бурчит какой-то вздор,
не человек – сплошной позор.
Макс Яковлевич не таков,
ему – набор хороших слов,
среди которых и такие:
А наш Рабштейн, а Макс, а Он –
любого сердца чемпион!
на вечера он ходит? Ходит!
Танцует, шутит, верховодит.
И дамы из его отдела
уходят в отпуск то и дело.
(с намеком на сотрудницу, ушедшую перед этим в отпуск по беременности, и на еще не иссякшие возможности юбиляра). Ольга Ивановна шумно веселилась, повторяя на разные лады: «Эх, жаль, Максик уходит на пенсию, а то и у меня был бы шанс получить отпуск по беременности».
Зина Рабич – скромная застенчивая девушка из традиционной еврейской семьи, с редкой полуулыбкой на спокойном некрасивом лице – выделялась молчаливостью на фоне разговорчивых молодых копировщиц. Болтая друг с другом, труженицы туши и рейсфедера скрашивали унылую монотонность копировального труда. Зина работала молча. В стенгазете, посвященной Международному женскому дню 8 марта, были помещены эпиграммы на женщин, в том числе и на Зину:
Копировщицы разговорчивы,
говорят, говорят – не морщатся,
но работаете молча вы.
Неужели и вы копировщица?
Эпиграмма оказалась провидческой. Через несколько лет молчаливая, но настойчивая Зина заочно выучилась, получила диплом экономиста, и ее определили помощницей к экономисту конструкторских отделов Матвею Рабиновичу, которому оставалось недолго до пенсии, с прицелом заменить его на этой должности. Обыгрывая созвучие их фамилий, Рабич-Рабинович, в институте шутили: одноименные заряды не всегда отталкиваются, еврейские одноименные – притягиваются.
На новой должности Зина преобразилась. Застенчивость с молчаливостью постепенно улетучились, и она стала такой, какой должна была быть, когда была копировщицей.

Рублепечатная машина
Вот уж действительно, человек предполагает, а Бог располагает. Супруги Гриша и Дора Яровинские с сыном Женей и его женой подали заявление на выезд в эмиграцию, получили разрешение и вот-вот должны были уехать. Женя, инициатор и архитектор всей затеи, уболтал родителей – не оставаться же им одним на старости лет! За пару недель до отъезда он с женой поехал в Молдавию на машине, попал в аварию, сам не пострадал, но травмы жены оказались настолько серьезными, что ее нельзя было даже перевезти в Одессу – там же, в Молдавии, и положили в больницу. Гриша с Дорой уехали одни. Условились с сыном, что он к ним присоединится сразу после выздоровления жены, но Женя увлекся бизнесом и остался в Одессе. Старые Яровинские так и жили в Нью-Йорке до смерти Гриши в январе 2003 г. – и Дорочка осталась одна. А за год до своей смерти Гриша отметил 85-летний юбилей, по поводу чего я посвятил ему бодренькое стихотворение, которое заканчивалось словами:
Мы к живучему народу
припасованы судьбой.
И десяткам лет в угоду
нашу дерзкую породу
не отправить на покой.

Нас еще не отпевали.
И сыграет нам рожок
в наш последний путь едва ли,
сколько б нам ни наливали,
так сказать, на посошок.

Мое наигранное пророчество, как и следовало ожидать, оказалось ошибочным.
И для Доры, и для Гриши их брак был вторым и получился удачным. Дора работала в химической лаборатории НИИСЛа. В забальзаковском возрасте она сохранила привлекательность женщины со своеобразным хитроватым – знаю я вас! – выражением лица. Она была много моложе Гриши, что ему, конечно, импонировало.
На Гришином шестидесятилетнем юбилее среди множества подарков ей особенно понравилась рублепечатная машина, выполненная в виде маленькой копии валков для жидкой прокатки чугунного листа, с приводом от рукоятки. Крутнешь – из валков выскакивал хрустящий девственной новизной рубль. Внутри поместили сторублевую пачку новеньких рублей, которой нас снабдила жена конструктора Гришиного отдела Лени Богачука, работавшая в банке. После двух появившихся рублей Дора с возгласом: «Дай мне!» оторвала юбиляра от рукоятки и крутнула сама. Выскочила записка: «Проба». Выкрутила еще два рубля, появилась записка: «Не суетись!» - и дальше пошли рубли один за другим. «Хватит, - распорядилась Дора, - докрутим дома». На следующий день Дора рассказывала: «Что вы знаете! Мы ночью крутили эту ручку всей семьей, пока не выкрутили все содержимое. Рубли кончились, а мы крутили и крутили, пока с досадой не поняли, что как ни крути, а все хорошее кончается».
Участникам банкета запомнились оригинальный подарок, сработанный А. К. Навотным, и непосредственная реакция на него Доры. Они описаны почти теми же словами в по-человечески доброй книге В. С. Серебро «Личный архив», опубликованной через 4 года после первого издания этих очерков.
В 1994 году Яровинские приехали с экскурсией в Лос-Анджелес, я посетил их в гостинице. Мы провели прекрасные полтора часа вместе и расстались с грустью, на этот раз навсегда, по крайней мере, с Гришей.
Да, милая Дорочка, все хорошее кончается…

Ослик с моторчиком
Инженеры конструкторских отделов ЦКТБ Володя Черный, Эдик Ковальчук и Саша Заславский ездили на мотороллерах. Позже к этой группе присоединились Нюма Машкович и Толя Зубрилин. Тогда, в середине 60-х годов, личных автомобилей не было практически ни у кого. Я называл их послушных осликов с моторчиками величественно: мотоциклы. Мотороллерщикам такое частью льстило, частью раздражало, они воспринимали мои слова с гримасой сочувствия обладателя мотора безмоторному. Володя иногда подвозил меня после работы от ЗОРа до Пересыпских мостов. Сидя за его широкой, плотной спиной, я чувствовал себя, как в детстве, сразу после войны, в доме моей тетушки Доры в Котовске, когда к ее дочери приезжал ухажер-кавалерист верхом на огромном коне, усаживал меня за спиной и катал по улицам. Я сочинил про Володю с мотороллером юморной стишок, встреченный той же улыбкой превосходства равноправного участника дорожного движения над безлошадным клиентом общественного транспорта.
Видеть Черного привыкли,
в основном, на мотоцикле,
размещенном между ног.
Мотоцикл, хоть не черный,
но надежно прирученный –
Вова ездит, словно бог.
А местами лучше бога,
где хорошая дорога,
на которой нет машин,
светофоры дружелюбны,
переходы сплошь безлюдны,
в общем, там, где он один.
Володя был человеком бесхитростным, благожелательным и открытым. В нем сочетался прекрасно знающий дело инженер с мастером на все руки – он гравировал, чеканил, шил, мастерил мебель. Хорошо рисовал, увлекался фотографией. Его отрочество пришлось на военные годы. В 13 лет он пошел на завод, в 15, будучи слесарем 5-го разряда, награжден медалью «За доблестный труд». Талантливый человек талантлив во всем – он как нельзя лучше соответствовал этому определению. Володя закончил до войны 6 классов; уже в Одессе, в 1946 г., уволившись с завода для продолжения учебы, он за год заканчивает среднюю школу и поступает в Политехнический институт. Его инженерная деятельность началась в городе Лубны Полтавской области и через три года продолжилась в Одессе. К тому времени он был женат, имел дочь, а жить было негде – начальник ЦКТБ Е. Г. Николаенко отдал молодой семье свой гараж под жилье. Путем серии обменов они получают большую комнату в коммунальной квартире с выходом на «черный ход», которую сами перестраивают в отдельную двухкомнатную квартиру с кухней и туалетом.
Моя дружба с Володей началась в первые же дни работы в ЦКТБ. Меня подключили к проекту, над которым трудился Володя. Он отнесся ко мне доброжелательно, хотя другие сотрудники встретили новичка настороженно и ревниво – еще бы, едва двадцатишестилетнего «человека с улицы» назначили на должность старшего инженера с хорошим по сравнению со старожилами окладом. В качестве первого задания мне поручили проверку гидросхемы автоматической линии производства стоек плугов, а разработал схему Вова. Мы сразу сработались, он воспринял меня профессионально-доверительно,приняв все до одного замечания. Мало того, он доложил о них начальнику отдела, а тот – начальнику ЦКТБ, после чего и сотрудники ко мне потеплели.
Много лет спустя, когда я, будучи «в отказе», уволился с ЗОРа, где работал наладчиком, Вова, в то время зам. главного конструктора «Стройгидравлики», пошел к зам. главного инженера Ю. Озерову и рекомендовал взять меня на работу. Так я попал на завод, где трудился почти 8 лет, буквально до дня отъезда в эмиграцию.
В ЦКТБ Володя проработал всего несколько лет. В начале семидесятых он вообще прервал инженерную деятельность – год чеканил панно для оформления Одесского Морского музея в мастерской Ю. Абдурахманова. Но всем, кто общался с ним на работе или в быту, он запомнился глубинным благородством, необыкновенной добротой и неизменной, искренней благожелательностью. И аурой истинной, естественной интеллигентности, исходившей от этого человека.

Ищите женщину
Женщины-сотрудницы уже не раз появлялись в этих «Воспоминаниях». Молодые и не очень, красивые и так себе, веселые и серьезные, они пронизывали ежедневную рутину и проявлялись, зачастую неявно, во множестве дел. Возникали и исчезали привязанности и романы, порой распадались семьи и образовывались новые, и даже трагически рушились судьбы, как это произошло с Евгением Григорьевичем Николаенко. Ищите женщину. Искали и находили в замкнутом ограниченном пространстве относительно небольшой организации.
У Савелия Леонидовича Буракова, в то время главного конструктора, были две тайны – еврейское происхождение и любовь к полногрудой красавице, конструктору Жене Чаловой. Но Савве не удавалось скрыть ни одну, ни другую. Тетя Ида, сестра моей тещи, хорошо знала его мать и отца, Леню Бурака. Женя не отвечала Савве взаимностью – и это знали все.
Яркорыжая женщина бальзаковского возраста, конструктор Лена Преснякова любила мужчин и этого не скрывала. Но никому не удавалось узнать, есть ли у нее в данный момент любовник и кто он. Она была ядром небольшой группы, куда входила библиотекарь Валя Загоруйченко, крашеная блондинка, и конструктор оснастки Бэлла Черная, откровенная брюнетка, как, собственно, и положено быть при такой фамилии. На Лену была написана эпиграмма, которую она восприняла с удовольствием:
Преснякова, вот бесстыжая!,
ходит важная:
я, мол, тоже, девки, рыжая,
да не крашеная.
Впрочем, в этом особой уверенности не было.
Валя Загоруйченко обладала преимуществом перед многими институтскими женщинами – отдельное помещение – библиотека, которая работала определенные часы, а вне этих часов была закрыта. Среди посетителей библиотеки наиболее частым казался технолог Яша Айзенштейн. Конечно, он заходил чаще других просто потому, что отличался особой любознательностью и прилежностью. Но поскольку Валя была замужем за моряком, который по нескольку месяцев болтался в море, налицо имелся мотив – отсутствие мужа и возможность – закрытая комната плюс часто наведывающийся Яша. Так что институтские кумушки с присущей им претензией на проницательность пытались делать далеко идущие выводы.
Иногда конструкторы отвлекались от своих гениальных проектов и просто любовались сотрудницами, так, для разнообразия, или болтали с ними о том, о сем. Помню свой первый год в ЦКТБ, мы вышли в коридор «на перекур» с моим начальником сектора Оскаром Хитровым. В это время из отдела информации появилась переводчица Лера Нечипоренко, высокая стройная женщина с гордой посадкой головы и походкой балерины. Она пошла по коридору от нас, мы ее видели со спины. «Сеня, - говорит Оскар, - ты посмотри, как она ходит – одной ногой пишет, другой зачеркивает».
Я любил посудачить с конструктором Лорой Зинченко, высокой, худощавой, нескладной молодой женщиной, наблюдательной и остроумной. Именно от Лоры я узнавал горячие новости в области взаимоотношений, сам бы никогда не заметил. Когда она вышла замуж и взяла фамилию мужа, Костюк, я не мог удержаться от шутки, которую потом поместили в стенгазету:
Мы не заметили, как вдруг
вы, Лора, сделались Костюк.
Но вы все та же. Видит всяк,
остался Зинченкин костяк.
Умная и ироничная Лора, не имеющая иллюзий по поводу своей комплекции, воспринимала мои шутки с юмором.
В ЦКТБ работали конструкторами Таня Косинова – яркая брюнетка и Жанна Дубровина – яркая блондинка. Обе привлекательные, стройные, как говорили в Одессе, «фигуристые». Они приятельствовали, частенько сходились вместе, и вот тогда их привлекательность особо бросалась в глаза, контрастно, черное и белое. Жанна прекрасно рисовала и была незаменимой в оформлении наших трехметровых стенгазет. Ее муж, Эдик Дубровин, сотрудник одного из технологических отделов, высокий красавец с мужественным лицом, не разрешал жене оставаться с нами по вечерам для работы над стенгазетой, по-моему, ревновал, хотя Жанна не давала решительно никакого повода. Он приглашал нас домой – они жили в огромной комнате в коммунальной квартире на Чкалова угол Белинского – и делал газету вместе с нами, не имея к конструкторским отделам никакого отношения.
С середины 1969 года Дубровины живут в Киеве. В 2003 г. они написали мне три очень теплых письма, выдержки из которых я с удовольствием цитирую.
«Бэлла, наперсница моих сердечных дум, с которой у нас переписка, прислала нам отрывки из рукописи воспоминаний о НИИСЛе, где по-доброму описываются женщины бывшего ЦКТБ и мы с Таней. Признаться, я была растрогана, прочитав комплиментарные строчки о моей скромной персоне. Спасибо за память и добрые воспоминания. У меня сохранились теплые чувства и уважительное отношение ко всем сотрудникам, которые были старше нас, когда мы с Эдом пришли работать после окончания ОПИ в ЦКТБ. Мы так старались «не ударить лицом в грязь», боясь показать свою несостоятельность на фоне таких авторитетных специалистов, какими были Володя Черный, Ясский, Нехлюдов и другие. К тому же, если учесть то, что я приехала учиться в яркую Одессу из провинциального Херсона, который на всю жизнь снабдил меня комплексом тургеневской барышни, то можно представить, каково мне было работать в группе проектирования кокильной оснастки у А. А. Птицына… При малейшей ошибке в оформлении чертежа или неверно указанном допуске наш начальник-альбинос становился пунцовым от негодования, но, будучи интеллигентным человеком, возмущался вежливо-шипящим шепотом. Это приводило меня в состояние паралича, и я по вечерам дома, упражняясь на картошке, представляла сечения круглых поверхностей, которые утром на работе чертила на ватмане…».
Таня Косинова, хоть и была замужем, но жила с сыном, без мужа. Ее муж, очень известный впоследствии эстрадный артист Виктор Ильченко, рано ушедший из жизни в 1998 году, в то время только начинал свою карьеру вместе с Ромой Кацем, чуть позже сделавшимся Карцевым, и Мишей Жванецким – в Ленинграде, у Райкина. Аркадий Исаакович держал их в черном теле, на мизерной зарплате. Ильченко не мог забрать семью в Ленинград, жить негде, да и средств не хватало даже на одного – вот и жили врозь. Таня, бывшая спортсменка, мастер спорта по художественной гимнастике, отличалась не только гибкостью и женственностью, но и находчивостью – она была среди первых участниц знаменитого Одесского студенческого театра «Парнас-2» (я узнал эти подробности через 40 лет из книги Дода Макаревского «Книга про нас»; сама Таня никогда о них не упоминала). Одно время в конференц-зале ЦКТБ устраивались уроки танцев для сотрудников. Однажды мне посчастливилось быть в паре с Таней. Она в танце напоминала греческую богиню – грациозная стать, мягкий, элегантный «испанский шаг» (с пятки на носок). Мне запомнилась росинка увлеченной старательности над верхней губой…
За Косиновой ухаживали, особенно старался Володя Куценко, рослый, статный, задумчивый интеллигент, Танин явный воздыхатель, в отличие от нескольких тайных. Она мягко и женственно отваживала ухажеров, сохраняя при этом хорошие отношения. Когда я, новый сотрудник отдела, узнал о ее семейной ситуации (от Лоры Зинченко, конечно), то соорудил эпиграмму в пушкинском стиле на Витю Ильченко.
Служитель верный непокорных муз,
поклонник и ревнитель Мельпомены,
он, убежав семьи и брачных уз,
забыл, что требует себе замены.
Он думает, - Господь пребудет с ним!, -
что в этом деле он незаменим.
Я вручил эпиграмму Тане, но так и узнал, дошла ли она до адресата.
Выдержка из письма Жанны Григорьевны Дубровиной:
«Мы с Эдиком были приятно удивлены и обрадованы, получив от Лени Щиголя сборник Ваших стихов, Сеня, о нашем любимом городе… Я скопировала треть сборника и отослала Тане Ильченко в Москву, чему она тоже очень обрадовалась…
…Я раньше часто бывала в Москве и виделась с Таней… Мы до сих пор поддерживаем связь. После того, как я ей переслала Ваши стихи и прозу, она прислала ответ со своими впечатлениями от прочитанного. С ее разрешения я шлю копию – отрывок из ее письма».
Из письма Татьяны Зиновьевны Ильченко:
«21 января – день памяти Вити. Мы – Жванецкий, Карцев и др. – съездили на кладбище, поклонились могиле Вити, а потом поехали ко мне домой, посидели за столом, повспоминали о Вите. Я прочитала почти все стихи, что ты мне прислала. Стихи понравились и Жванецкому, и Карцеву, и остальным.
…Что касается прозы, читала только я, удивляясь, как он удержал все в памяти в течение стольких лет и насколько точны его характеристики наших женщин. Единственное замечание – у Буракова были не 2, а 3 тайны, и о третьей тайне знаю я, здесь Лора Зинченко оказалась неосведомленной.
…Жаль, что не имею полного сборника, а хотелось бы и прозу тоже».
Я написал Тане большое письмо, приложив к нему «Воспоминания о НИИСЛе» и маленький стишок, Л. Е. Щиголь послал ей из Одессы два моих сборника, но я так и не знаю, дошло ли все это до адресата – Таня не откликнулась. Я с улыбкой думаю: история с эпиграммой повторилась…
Такое предопределенье –
я в Голливуде, ты в Москве,
но нет, не вырасти траве
со скорбным именем «забвенье».

Не затеряется Одесса
на складах памяти моей,
и не опустится над ней
неумолимых лет завеса.
В ЦКТБ работали семейные пары, начальник Е. Г. Николаенко положительно относился к «семейственности», – Гриша и Дора Яровинские, Жанна и Эдик Дубровины, Люба и Толя Навотные, Вера и Оскар Хитровы, Мария и Николай Смирновы, Дима и Римма Галайко, Алла Гальперина и Сеня Сорокотяж, Бэлла и Володя Черные – всех я, конечно, уже не помню. Бэлла работала конструктором в отделе у Птицына, Володя – у Смирнова, куда поначалу определили и меня. Бэлла, более чем симпатичная миниатюрная женщина со смешинкой во взгляде, не прочь была слегка пофлиртовать, но никогда не выходила за определенные рамки. В ЦКТБ и после, когда Вова перешел заместителем главного конструктора на завод имени Старостина, а потом на «Стройгидравлику», а Бэлла – в институт «Гипростекло» на Приморском бульваре, мы поддерживали дружеские отношения с этими двумя поразительно добрыми людьми, ходили друг к другу на дни рождения, отмечались в очереди на отправку багажа перед отъездом в эмиграцию. Володи уже нет, тяжелая болезнь сделала свое черное дело, но с Бэллочкой мы не теряем связи, время от времени перезваниваемся. Она стареет медленнее, чем к тому побуждают стремительно несущиеся годы, сохранила острый ум и миловидность, могла бы устроить свою жизнь, но, думаю, живая память о прекрасном муже, добром и преданном друге, удерживает ее.
Бэллу называют еще и Беба – это ее официальное имя. Я как-то придумал для нее памятную надпись на книжке своих стихов:
Мужчина хочет, не всегда умея,
быть сильным, властным, действенным самцом.
А женщина физически слабее,
но тоньше и практичней, и умнее,
и совершенней телом и лицом.
На ней печать благословенья неба,
ей имя – Ева, а точнее – Беба.
Жизнь надо терпеть, мы с Бэллой это хорошо понимаем, правда, по разным причинам.
Этот очерк будет неполным, если я не расскажу еще об одной женщине, работавшей в ЦКТБ. Молодая, стройная, гибкая, она отличалась влекущей красотой – светящиеся волосы, теплый, с искринкой взгляд, глаза, казавшиеся то синими, то зелеными, точеные ноги, круглые коленки, полные икры. Даже ее одежда выделялась ладной индивидуальностью – она была хорошей портнихой с тонким, но трезвым вкусом и шила себе сама. Работу свою – техника-конструктора – выполняла добросовестно, но не любила. Терпела как суровую необходимость. Вместе с мужем и матерью растила и воспитывала сына. Сотрудники и не пытались ухаживать за ней – муж-конструктор рядом, в этом же отделе. Но и просто постоять у ее кульмана, посматривать на нее, переброситься несколькими словами было приятно, многие не отказывали себе в этой малости. Она отвечала на внимание приветливо и доброжелательно, без флирта. Чаще других подходил Леня Щиголь, эрудит и умница. Она говорила: «Мы со Щиголем подружки». Обеденный перерыв проводила чаще всего в светокопии с Любой Навотной – та ее по-приятельски подкармливала. В семье все работали, но жили скудно – иногда принесенного с собой завтрака едва хватало только для мужа, который, невроку, мог задумчиво съесть все. Сама она временами оставалась голодной. Случалось, ее после работы подвозил домой на мотороллере Нюма Машкович, но останавливался не у дома на Подбельского, где она жила, а за углом, на Петра Великого – она не хотела, чтоб муж видел, избегала ревнивого истолкования не выходящей за твердо ограничивающие рамки любезности.
Но однажды это все-таки случилось. Муж с недоумением наблюдал, как она, сойдя с мотороллера, не сразу ушла, а минут пять о чем-то говорила с Нюмой, улыбаясь ему. Из окна первого этажа неслась песня московского биолога с необычным именем – Ген Шангин-Березовский – популярнейшая в то время «Несмеяна».
Ты стоишь у окна, небосвод высок и светел,
ты стоишь и молчишь, и не знаешь, отчего.
Одесский летний небосвод был высок и светел, муж к ним не подошел и, оставаясь незамеченным, стоял у окна, молчал и знал, отчего – он не будет ставить ее в неловкое положение. Так она и осталась в неведении, что ее маленькая невинная тайна раскрыта. Но полные, влажные, шевелящиеся губы розовощекого Нюмы, как у «шефа» из мультфильма «Капитан Врунгель», запечатлелись неприятной картинкой, царапая иногда неуютным воспоминанием. Только вместо толстой сигары в губах торчала двусмысленная улыбка.
Имя этой женщины – Алла Гальперина. Аллонька, моя жена. Вот уже более 50 лет мы вместе.
Борьбой за жизнь истерзанный, искрошенный,
вгрызаюсь в толщу лет, на дни рубя.
И вся моя любовь – тебе, хорошая,
и вся моя надежда – на тебя.