[Продолжение. Начало в №№ 152, 154, 159, 160, 161]

Чистая пятница

Настойчивость взбирается на вершины – это было сказано о Саше Крейцере. По-борцовски посаженная – чуть вперед – голова (он был кандидатом в мастера спорта), прямой, пронизывающий взгляд, аскетическое усатое лицо, суровые критические выступления на техсоветах – невозможно было избежать впечатления каменной твердости этого человека. А он был хроником-астматиком, все время на лекарствах. Работая в ЦКТБ электриком, он заочно получил высшее образование, и вскоре его назначили начальником вновь организованной лаборатории надежности.
Время от времени кто-нибудь упражнялся в остроумии по поводу сашиных усов. Не удержался и я, согрешил стишком:
Под носом воля волосам
обозначает: сам с усам.
С усатостью и безбородость
не оскорбит высокородность.
Усатый облик лицезрея,
поймешь: перед тобою сын
не то грузина из евреев,
не то еврея из грузин.
Комплекс отделов, лабораторий и цехов ЦКТБ размещался на территории завода имени Октябрьской Революции, лаборатория надежности – возле механосборочного цеха №2, рядом с подъездными железнодорожными путями к цеху. Каждый день в конце второй смены маневровый паровоз останавливался напротив входа в лабораторию и оставался на ночь до утра, предварительно продув цилиндры. Земля вокруг путей всегда была залита грязным машинным маслом от этой продувки. А за чистоту участков, прилегающих к подразделениям ЦКТБ, отвечали их руководители. Каждую пятницу утром ученые, инженеры и рабочие выходили с метлами и лопатами на уборку территории – это называлось «чистая пятница». Участок подъездных путей, где продувал цилиндры паровоз, был закреплен за лабораторией надежности; осчастливленные сотрудники лаборатории во главе с начальником Александром Абрамовичем Крейцером выдалбливали между шпалами наросты загустевшей маслянистой массы. Саша многократно просил начальника транспортного цеха не оставлять паровоз напротив лаборатории – тот не реагировал. Саша упрашивал машиниста не продувать цилиндры на его участке – без того же успеха. Тогда у него созрел план. Однажды, рано утром, за два часа до начала рабочего дня, Саша со своим преданным сотрудником, слесарем-сборщиком, на все руки мастером Валей Семеновым, приварили электросваркой к рельсам бегунки паровоза – маленькие передние неприводные колеса. Я был посвящен в этот план и приглашен посмотреть, что получится.
К началу рабочего дня мы втроем стояли у дверей лаборатории и ждали прихода машиниста. Он появился, заметил нашу троицу, ухмыльнулся, залез на паровоз, завел топку и дал пар. Колеса бешено прокрутились на месте, но паровоз не сдвинулся – приваренные к рельсам бегунки не пускали. Машинист слез на землю, недоуменно обошел свое транспортное средство, ничего не обнаружил и снова вскарабкался в кабину. Несколько раз давал пар, колеса прокручивались, паровоз – ни с места. Он опять слез, обошел паровоз несколько раз, тщательно осматривая колеса, и наконец, увидел. С ненавистью посмотрел на наши светлые лица, полез наверх, вернулся с зубилом и молотком подмышкой и молча стал вырубать сварку. Мы с интересом наблюдали минут десять, как он мучился, удаляя металл миллиметр за миллиметром. Валя Семенов не выдержал: «Ребята, я не могу без боли в душе смотреть, как страдает этот несчастный», взял газорезку и пошел помогать машинисту. Бегунки освободили, рельсы зачистили, машинист высказался и уже больше ни разу не оставлял на этом месте свой любимый паровоз.
Меня с Сашей связывала многолетняя дружба. Мы помогали друг другу в бытовых ситуациях и в решении производственных вопросов, и в подготовке наших кандидатских диссертаций. Кстати сказать, Крейцер защищался в МВТУ им. Баумана, все выступления были положительными и почти все шары – черными. Сашин научный руководитель, профессор Г. Ф. Баландин, назвал происшедшее «дурным тоном совета». Через полтора года, слегка перераспределив материалы в главах диссертации, но ничего не изменив по сути, Саша успешно защитился на том же совете, и на этот раз все шары были белыми.
После подачи заявления на выезд я отрабатывал в институте последние две недели. Саша от меня в буквальном смысле слова не отходил. К нему часто присоединялись Юра Краснянский и Леня Щиголь, оказывая мне моральную поддержку и демонстрируя тем самым осуждение моего принудительного увольнения. В течение полутора месяцев ежедневно после работы Саша садился в институтский автобус, отвозивший сотрудников на поселок Таирова (а жил он в центре), чтоб навестить меня дома, поговорить и подбодрить. Его не смущало, что эти визиты к отщепенцу были у всех на виду, его не интересовало, что будут говорить в институте, он поступал по велению своего мужественного сердца.
Я не мог найти постоянную работу. Опасаясь ареста «за тунеядство», я скрывался, жил у родственников и друзей. И на выручку мне опять пришел Саша Крейцер. Он познакомил меня со своим давним другом еще со времен службы в армии Сашей Коваленко, который в то время работал начальником пускового цеха на ЗОРе. Крейцер расхваливал мои таланты и опыт в наладке оборудования. У Саши Коваленко была прямая, как телеграфный столб, философия: мне плевать, уезжает он в Америку или приехал из Америки, еврей он или чукча, лишь бы сумел оживить эту чертову груду железа. И мы вместе проработали четыре года и сохраняли теплые отношения до самого моего отъезда.
Я уезжал днем, московским поездом. Илюша Каневский организовал два автобуса для ниисловцев, пожелавших меня проводить. Мои сотрудники по отделу на «Стройгидравлике», работники моего малого предприятия «Эльф», директором которого я был в последнее время, пришли на вокзал в полном составе, не было только Саши Крейцера. Немилосердно жег жаркий летний день, чемоданы липли к размягченному асфальту, Леня Щиголь с Илюшей Каневским сражались с ними, загружая в вагон, я уже всех обошел, думая о благословенной минуте, когда можно будет снять с лица вымученную улыбку, а Саша так и не появился. Меня охватило горькое чувство потери. И я вспомнил морозный зимний день в Липецке, была пурга, транспорт не ходил, и вся ниисловская бригада по пуску и наладке труболитейной машины – Саша Артеменко, Слава Плешко, Коля Загребельный, Саша Крейцер, Вася Лохманюк и я – пробиралась на завод пешком, напрямик вдоль железной дороги. Саша Крейцер шел рядом со мной, острые снежинки кололи лицо, и он сказал: «Знаешь, Сеня, пусть все трудности будут вначале». Он был прав. Многочисленные трудности подстерегали нас на нашем пути в Америку, в особенности вначале, и главная из них, до сих пор ноющая незаживающей раной – потеря друзей.
Пустеет мир. Я был неодинок
в компании других неодиноких.
Простых страстей и помыслов высоких
выходит причитающийся срок.

Я наслаждался дружбой, сколько мог,
но мир пустеет. Нет уже глубоких
взаимных чувств. Рассеялись пороки,
достоинства отбыли свой урок.

Тягучая дневная монотонность,
бессонная ночная отрешенность,
печальное бездумье без причин –

какая-то неведомая сила
отобрала все лучшее, что было.
Пустеет мир. Я остаюсь один.

Турист

Какие только люди ни населяли НИИСЛ! Наблюдательному человеку вполне хватало разнообразия для широкого спектра развлечений – от улыбки до хохота – бесплатно и в рабочее время.
В отделе информации работал переводчиком Сергей Мавроди, маленький человечек, не лилипут, но почти, с маленьким носиком, маленькими губками и маленькими глазками в детских очках на таком маленьком личике, что было удивительно, как там все это помещается. Он ходил с заметно приподнятой головой, как бы задирая нос, казалось, в нем пригрелся наполеоновский комплекс, как у многих низкорослых мужчин. Но у него просто не было иного способа смотреть на остальных, только снизу вверх. Разговаривал Мавроди, ассиметрично кривя в улыбке-гримасе губы, как бы подчеркивая превосходство знатока над дилетантом. Это смешило, но смеяться не полагалось, он обижался. Маленький человечек носил с собой на работу маленький завтрак в маленькой пластмассовой коробочке, не то мыльнице, не то сигаретнице. Однажды невозмутимый насмешник Валера Бандуров выдал серию замечаний по поводу этой коробочки, ручек, ножек и других маленьких членов тела, но встретил такой яростный отпор, что больше уже никогда не задирал переводчика.
Валера вообще был, да и остается сейчас, потрясающе остроумным и находчивым шутником. Надевая непроницаемое, как бы отсутствующее выражение лица, он изощрялся в точных, веселых, порой едких замечаниях и высказываниях. Заходящих к ним в технологический отдел он встречал голосом Брежнева: «Все сосиськи сраны привесвуют вас с чусвом хлухокохо удолеворения». Просил лауреата Государственной премии Леню Нетеса дать ему поносить лауреатскую медаль, а Леню Щиголя – бороду. Говорил: «С бородой и медалью я буду неотразим для женщин», - правда, в более сочных выражениях. Но особенно ловко у него получалось в содружестве с Жорой Рымовским. Вот уж кто выглядел силовой парой – так эти двое! В отличие от Валеры, Жора постоянно носил полуулыбку на широком добродушном лице и с подкупающей доброжелательностью вышучивал выбранную жертву. В буфете, во время обеденного перерыва, этот дуэт пристраивался в хвост к Зине Меркуловой и начинал свой вечер юмора и сатиры. Зина работала главным экономистом. Она была женщиной-гренадером, очень высокой, с налитыми плечами и выдающимися формами, с неменяющимся скучно-серьезным выражением лица и полным отсутствием чувства юмора. Она принимала за чистую монету все реплики нашей силовой пары, вступала с ними в дискуссию, тем самым невольно поддерживая розыгрыш. За десять минут, проведенных в буфетной очереди, присутствующие получали такой заряд бодрости в виде непрерывного смеха, что и без обеда могли дотянуть до конца рабочего дня.
В галерее характерных персонажей Миша Геринштейн выделялся несносностью, задиристым характером и чванством. Низкорослый, щуплый – соплей перешибешь – он жил одиноко, без семьи, и болел язвой желудка. Всегда возбужденный и неуравновешенный, слабый конструктор, он, тем не менее, был принят на должность старшего инженера с зарплатой по потолку в отдел Яши Рывкиса по причине обладания сильным козырем – дружескими отношениями с начальником главка Гришковым, которому подчинялся НИИСЛ. Его посылали в командировки в Москву для улаживания вопросов в главке, используя эту дружбу. Приезжая в Одессу, Гришков останавливался на квартире у Миши; поговаривали, Геринштейн поставлял ему туда девочек. В перерывах между командировками ему, по наивности, поручали инженерную работу, его это раздражало. Однажды Яша Рывкис обязал Мишу составить циклограмму – схематическую таблицу перемещения механизмов во взаимосвязи за время одного рабочего цикла машины – каждый грамотный конструктор умел это делать. Плохо разбираясь в сути, Геринштейн почти все сделал неправильно. Когда Яша указал ему на многочисленные ошибки, он брызгал слюной, размахивал руками перед Яшиным лицом и бил Яшу по ногам ботинками. Побледневший Яша, как говорится, еле ноги унес. Мойша, как все за глаза называли Мишу, никогда не оставался после работы на собрания. Он говорил профоргу Коле Стоеву, отличному семьянину: «Ты знаешь, с кем будешь спать сегодня, а я – нет, мне еще надо найти». И правда, его не один раз видели – весь в поиске – вечером на Дерибасовской с коробкой конфет подмышкой в качестве приманки.
Геринштейн исчез из НИИСЛа так же внезапно, как и появился, - то ли Гришкова перевели на другую работу, то ли НИИСЛ определили в другой главк.
Я подхожу все ближе и ближе к рассказу об Изе Минце. Между нами остался всего один персонаж – Света Гунько, или Гуня, как ее ласково называли.
Гуня соответствовала особому типу молодых женщин, которых в Одессе называли «цыкава дивчына», - жизнерадостная, невысокого роста с полноватой, гибкой фигурой, ловкая и быстрая. Она была замужем за моряком много старше себя, ходившим «в загранку», и на работе раскрепощалась от домашней строгости и ревности. Помнится, во время напряженки с картофелем – а с чем ее не было! - в институт пригнали машину картошки, расфасовали ее по мешкам и стали развозить по домам, сотрудникам. Я сопровождал мешки для живущих на Юго-Западном массиве – вместе с Петей Малогой разгружал и таскал их по этажам. Муж Светы был дома, открыл нам дверь и, увидев двух молодых людей, интересующихся его женой, посерьезнел, выпятил грудь и стал нас допрашивать, кто и зачем. Петя его успокоил: «Та не переживай ты, это не любовь, это картошка».
Непоседливая Света всегда была занята придумыванием какой-нибудь каверзы. Однажды она стала донимать закоренелого холостяка Изю Минца расспросами, почему тот не женится. Изя был недоволен – он не любил эту тему – и раздраженно отмахивался. Лучше бы он поддержал разговор! Ничего не добившись, неугомонная Гуня пошла другим путем. Она смастерила плакатик, и, увиваясь вокруг Минца, незаметно прицепила его Изе на спину. Тут же побежала в другой отдел к телефону, позвонила: Минца к Буракову! Кабинет главного конструктора С. Л. Буракова отделяли от общего конструкторского зала 20 метров коридора. В той же комнате размещались и его заместитель Я. М. Рывкис, и секретарша Майя. Пока Изя торопился на вызов через весь конструкторский зал и по коридору, человек тридцать успели получить удовольствие от плакатика на его спине. Изя вошел в кабинет, прошел мимо секретарши и зама к окну, где, сидя за столом, склонился над бумагами не обращавший на него внимания Бураков, и спрашивает: «Вы меня вызывали, Савелий Леонидович?». Все трое в кабинете посмотрели на Изю: Савва спереди, а Яша с Майей сзади. «Нет, Изя, не вызывал», - удивился Бураков. Майя всплакнула смехом, Савва посмотрел на нее, заметил веселое выражение на Яшином лице, а Изя, не задерживаясь, направился к двери. «Стой!», - приказал Савва. Изя вернулся к окну. «А ну, повернись!» - и прочел вслух плакат на Изиной спине: «Ищу жену с домом, садом, с толстым задом». Взбешенный Минц гонял за Светой между столами и кульманами, по бесчисленным проходам конструкторского зала, но где ему было догнать быструю, легкую и веселую Свету!
Изя работал в отделе Яровинского, секторе Гребенникова, а я руководил вторым сектором в этом же отделе и, естественно, наблюдал его ежедневно и вблизи. Он, заядлый турист, кандидат в мастера спорта, исходил с рюкзаком множество мест, жизнь в палатке была для него нормой. Однофамилец знаменитого академика, Минц гордился этим, но своего имени, Израиль, которое ассоциировалось с непопулярным в официальном СССР государством, стеснялся. В конце концов, он обратился в ЗАГС и изменил свое неблагозвучное имя на абсолютно великолепное: Виктор. Минц просил сотрудников называть его теперь не «Изя», а «Витя». И уже ни шутник Гриша Яровинский, ни серьезный Володя Гребенников, ни рассудительный Эдик Сосков, ни уважительный Саша Гольдбрит, ни сдержанные сестры Тома и Лана Шароновы, ни ироничный Алик Куперман, ни я – никто не называл его «Изя», все стали его называть «Визя» или «Итя», что кому больше нравилось.
Мы нередко ездили в командировки, в особенности, когда начиналась разработка новой темы. Алик Куперман вспомнил пару «командировочных» эпизодов в своем письме ко мне. Привожу один из них.
«В Ленинграде, потратив массу сил и времени на безуспешное размещение в гостинице, были поселены в изоляторе женского общежития, благо не было на тот момент больных женщин, и были от того в весьма приподнятом настроении».
Алик слыл шутником и полиглотом. Чуть сморщив подбородок и перекатывая едва заметную хитроватую улыбку между уголками рта, он говорил: «Знаешь, как одесское «перестаньте сказать» по-английски? – «ноу пиздишн». А по-немецки? – «пиздицен зи нихт». А по-румынски? – «нуе пиздешти».
Довольно часто, находясь в комадировке, случалось жить в заводских общежитиях. Мне особенно запомнилось общежитие Липецкого Трубного завода, где наша наладочная команда – Плешко, Загребельный, Лохманюк и я – разместились в одной комнате. Поселившись, мы сразу же запасались продуктами на весь срок командировки и каждый вечер приготавливали «жарено-пареную» картошку на сале, с луком и чесноком по рецепту Славы Плешко. Было так вкусно, что иногда и в домашних условиях я готовил под ироничным взглядом жены это «командировочное» блюдо.
Изя не ездил в командировки, но одним из первых подался в эмиграцию в начале семидесятых. Его как завзятого туриста манила возможность походить с рюкзаком и палаткой по всей Италии, где в то время сортировали выехавших из СССР евреев – кого в Израиль, кого в Америку. Он двинулся в путь налегке, как в туристический поход, - с рюкзаком, в котором лежала палатка и нехитрый скарб туриста. Очевидцы потом писали из Италии, как нежно с ним обошлись таможенники в Чопе. Он сразу же вызвал подозрение – без чемоданов, баулов, сумок, как у других, только рюкзак с палаткой. Ну как не заподозрить, что в этой палатке зашиты золотые десятки и бриллианты! Прилежные таможенники, шов за швом, разобрали ее на лоскуты, из которых она была сшита, не нашли и взялись за рюкзак. Для ускорения процесса досмотра рюкзак не пороли, как палатку, а разрезали ножницами вдоль и поперек. Завернув в палаточные лоскуты остатки рюкзака, Изя покинул свою родину навсегда. В Италии его никто не видел, и в самом деле, что же это за турист без рюкзака и палатки!
Многообещающее новое имя «Виктор», что значит «Победитель», - увы! – не принесло ему победы.