«С ХХ веком уходит в прошлое и Великая война. А мы все еще живем с этим прошлым, все еще носимся с ним, как солдат с увечной рукой, которую он нянчит другой, здоровой, и поглаживает, и заговаривает, и ласково корит: «Ну что же ты так долго, проклятая, сколько ж мне с тобой эту муку терпеть?»»
Я процитировала вступление к книге Льва Рожецкина «Круги на воде», изданной в Иерусалиме в 1998 году. А первая его книга «Позднее эхо» появилась в Одессе в 1993. Вот они передо мной – обе с очень теплыми дарственными надписями.
Труднейшей дорогой шел Лева Рожецкин к этим книгам… Одесса, арест и гибель отца в 1937, война, гетто… Лева с матерью и братиком Толей чудом выжили… физически… Но уже никогда: ни в послевоенной Одессе, ни в Хадере (Израиль), куда Лева уехал с «надеждой голубой», он не мог выйти из того страшного ада, который пережил. Поэма «Позднее эхо» и книга рассказов «Круги на воде» – это «мука проклятая» Льва Рожецкина, поэта, писателя, учителя русского языка и литературы, Учителя жизни.
Лев Рожецкин ушел из жизни в Израиле.
Лев Рожецкин навсегда останется истинным Одесситом.
Книга «Позднее эхо» состоит из 19 глав – поэм, написанных свободным стихом. Вот – последняя:
Спит душа,
как дева в летаргическом сне,
спит,
свернувшись калачиком на дне души,
оцепеневшая память.
Лишь изредка,
оглянувшись назад,
спрашиваю себя:
«Да было ли это –
черный пустырь
с провалами ям,
и я на пустыре
в оглоблях тачки,
тоскливо скрипящей
под тяжестью мертвых тел?».
«А был ли мальчик?
Может быть, мальчика и не было?».
И прошлое все глубже
вязнет в тумане,
и душа все плотней
обрастает жирком,
и черный пустырь,
куда свозили мертвых,
все гуще зарастает травой…
Проходит жизнь,
Ты успеваешь состариться,
А душа по-прежнему спит…
Но вот твой слух
неохотно,
как бы против твоей воли,
улавливает тревожный гул,
приглушенный звон
далекого колокола.
Он звучит все громче и громче,
раскачивается все круче и круче;
все призывнее
гудит разъяренный колокол,
и ты раскачиваешься вместе с ним,
и душа, вскрикнув,
пробуждается от долгого сна,
и прошлое стучит в твое сердце,
как пепел Клааса,
и размыкает твои уста,
и вкладывает перо
в неумелые, негнущиеся пальцы,
и ты скребешь этим пером
по жесткой, как наждак, бумаге
и месишь пересохшим ртом
вязкие, как глина, слова,
и прошлое оживает
и смотрит на тебя строгими очами,
и ты спешишь, спешишь
засеять целину бумаги
зернами слов,
потому что знаешь –
умолкнет, перестанет гудеть колокол –
и уста твои снова онемеют,
и пальцы утратят гибкость,
и ты не сумеешь связать двух слов,
с удивлением глядя
на вспаханную тобой
белую гладь листа…
……………………………………
…Эхо,
позднее эхо,
голос беды,
прорвавшийся сквозь толщу лет…