Одесский оперный театр знают все, даже те, кому не посчастливилось в нем побывать. Мы жили в полутора кварталах от театра на ул. Ланжероновской. Но не о театре я хочу рассказать, а об американской певице, которую пригласили в Одессу.
Было это давным-давно. Моя мама была портнихой, знаменитой, как говорили в Одессе, модисткой. Самые важные дамы Одессы записывались к ней на очередь. Мама никогда не заглядывала в журналы мод, она сама придумывала фасоны, учитывая особенности фигуры. В результате толстые выглядели тонкими, а худые – толстушками. Такая была у нее фантазия.
Двух одинаковых платьев мама не шила. Свои изделия она украшала вышивкой, кружевами или цветами из шелка. Золотые руки!
В молодости, обладая хорошим сопрано, она пела в еврейском театре, но мой папа, в то время жених, был страшным ревнивцем и однажды увел ее после первого акта. Спектакль был сорван.
Он сказал невесте:
- Выбирай! Или театр, или я уеду в Америку. Ты потеряешь меня.
Мама выбрала его. Они очень любили друг друга. Но петь она не перестала. Когда мама шила или мастерила цветы – всегда пела. Это помогало ей работать.
Тогда мне было лет шесть или семь. Я садилась рядом, смотрела на ее проворные пальцы и слушала песни. Пела мама по-русски и по-еврейски, так прекрасно, что слова запоминались сами собой. Я знала все песни наизусть и подпевала ей.
Была песня о бедном еврее, которого пригласили на первый сейдер в богатый дом, и он объелся. А еще была очень веселая песня о старом еврее, который пришел в субботу в синагогу, не зная слов ни одной молитвы, и стал сочинять свои слова, бормоча их себе под нос: «Я приехал в маленький городишко (штейтеле) и хотел сделать яичницу из семи яиц, но у меня получился пирог с 16-ю концами. Что же делать? Я пошел в магазин и купил аршин с половиной полотна, но этого оказалось мало. Хотел пойти и докупить, но случайно попал в винный погребок. Мне поднесли стаканчик водки, и я забыл, зачем пришел». Полный абсурд. Мимо проходил ребе и, услышав этот кадиш, дал еврею 10 рублей и попросил оставить синагогу.
Мама исполняла эту песню на еврейском языке, а я смеялась до слез, до того это было смешно.
А еще была песня о девушке, которая влюбилась в русского. Мать отвела ее к ребе, чтобы тот выгнал дьявола, который в нее вселился. Дочь рассказала ему о своем возлюбленном: у него «глаза, как звезды в ночном небе, они блестят и сверкают только для меня». Может быть, кто-нибудь знает эту песню?..
Как-то летом мы с мамой сидели на веранде. Она шила, а я слушала песни. Прямо во двор въехал фаэтон, в который был запряжен красивый жеребец. На козлах сидел бородач. Такого никогда раньше не случалось. Прибежала разгневанная дворничиха тетя Даша, но так и осталась стоять с открытым ртом. Из фаэтона выпрыгнул на землю мужчина в черном костюме и в галстуке бабочкой. На его голове красовался блестящий цилиндр. Он подал руку даме, и на землю спустилась фея с золотистыми волосами до пояса. На голове – крохотная шапочка из розовых перьев, такого же цвета, как длиннющее платье; на руках – кружевные перчатки.
Мужчина начал говорить что-то тете Даше, а она, увидев меня у окна, крикнула:
- Лида! Открой дверь, эти американцы к твоей маме приехали.
Вот тебе раз! Во дворе собрался народ. Дети и взрослые во все глаза смотрели на заморских гостей. Мы с мамой переполошились. Тетя Даша, понимая всю ответственность момента, препроводила их к нам.
Мужчина заговорил по-русски с акцентом:
- Меня зовут Джон, а даму – Виржиния. Она – певица, и ее пригласили в Одесский оперный театр исполнить партию Виолетты в опере Верди «Травиата». Петь она будет по-итальянски. Мы прилетели из Нью-Йорка.
Услышав свое имя, Виржиния улыбнулась и кивнула головой. Из русских слов она умела говорить только «да».
Попутчик был ее импресарио, переводчик, а может быть и муж.
Мама спросила, что же привело их к нам. Джон продолжил свой рассказ:
- Понимаете ли, мадам Фаня, Виржиния перемерила все наряды театрального гардероба, но…
Он запнулся, видимо, подыскивая слова:
- Но… все платья ей велики, да и не нравятся они ей. Их уже кто-то носил, а она хочет новые. Вот мы и приехали к Вам. Одна актриса уверила нас, что Вы можете сотворить чудо. Платье должно быть готово через два дня.
Мама сказала, что это невозможно. Когда Джон перевел эти слова Виржинии, она вскочила с дивана, обняла маму и поцеловала ее в щеки. Она повторяла единственное русское слово, которое знала, «да, да, да, да» и что-то говорила по-английски. Мама не устояла и сказала тоже «да».
Джон побежал к фаэтону и через несколько минут принес огромный рулон материи, завернутый в пленку. Он ловко разорвал пленку, и мы увидели тончайший шифон. Цвет его был дымчатый. По полю разбросаны нежные черные веточки, а на каждой из них по 3 ярко-зеленых листочка. Чудо из чудес.
Мама сняла мерку, а Виржиния смеялась и радовалась, как ребенок. Затем она на листе бумаги нарисовала фасон платья: вокруг талии – волан, из-под него – другой, длиннее на 10 см, из-под второго – третий и так до самого пола: всего, наверное, 15 или более.
Когда же она нарисовала спинку, мама ахнула. Спина совершенно голая, а вокруг шеи сзади – полоска материи, поддерживающая кусочек ткани, закрывающий грудь и пришитый к юбке на талии. Теперь здесь, в Америке, мы видим такие платья с голой спиной на голливудских красавицах в кино и в жизни. Но тогда…
Джон сказал, что может оплатить заказ только американскими долларами – других денег у них нет. Виржиния увидела на столе корзину с цветами из шелка и бархата. Она сказала что-то. Джон перевел, что они хотят купить все, что в корзине.
Мама кроила и шила весь день и всю ночь. И платье было готово в срок!
Когда Виржиния его надела, она бросилась к зеркалу, вертелась перед ним и кричала в восторге: «Да! Да! Да!» Джон преподнес маме букет прекрасных роз, потом выложил на стол толстую пачку зеленых бумажек – американских долларов.
Виржиния не стала переодеваться, Джон набросил ей на плечи кружевную накидку. Мама принесла оставшийся материал, но актриса показала на меня и сказала: «Да». Это означало, перевел Джон, что она хочет, чтобы мама сшила мне и себе такие же платья.
Одесситы говорили, что американская певица имела потрясающий успех на сцене, исполнив партию Виолетты в опере «Травиата».