Аэропорт был закрыт вторые сутки. Такое нечасто случается в благополучной Америке, но администрацию ни в чем нельзя было винить – на всем пространстве Великих озер бушевала стихия. Такого снегопада – говорили синоптики – не было 50 лет. Самолеты, которые были в пути, удалось благополучно где-то посадить, но все рейсы откладывались. Гостиницы были переполнены, все кресла заняты. Люди стояли группами, кто-то ел стоя, кто-то дремал на подоконнике. Воздух был спертым, кондиционеры не помогали. Володя, то- есть, простите, господин Вольф Рабинер, не то чтобы злился, но досадовал: вот не повезло, так не повезло… Они с женой встречали Новый год (Новый год, а не Кристмас, как принято у американцев), свой привычный ежегодный праздник, у сына в Канаде. Жена решила остаться еще на некоторое время у детей, а у него с утра смена. Он не привык нарушать расписание. Конечно, ему найдут замену, но предстояла серьезная, очень интересная ему операция… Вот незадача, – подумал Володя, – и ничего изменить нельзя… Позвонил в Кливленд, в свою клинику, позвонил в Канаду, делать было решительно нечего, и он растерянно стоял у телефонов, когда услышал взрыв смеха. Он оглянулся даже раздраженно – и ахнул: это был, несомненно, Шурка Журавин, поседевший, постаревший, но, конечно же, Шурка! А рядом – кто же еще – конечно же, Оля! Тоже волосы седые, но уложены в элегантную прическу, и дорожный костюмчик – хоть в кино снимай! Вот так встреча! Вот так удача! Он рванулся, отодвигая плечом пассажиров, бросая sorry… Самое удивительное, Шурка тоже увидел его издали и тоже узнал. Узнал – и сказал, как будто только недавно виделись: – Привет, профессор Вова, как тебе живется в твоей Америке? – Привет, профессор Шура, как тебе живется в твоей Одессе? – ответил Владимир, и они засмеялись так весело и счастливо, как смеются только в детстве.
- Господи, Володя, – удивленно-восторженно закричала Оля, – Володечка, вот так встреча! Не было бы счастья, так несчастье помогло! – она кинулась ему на шею – целоваться. Незнакомый человек рядом смотрел одобрительно.
- Знакомься, Боря, это профессор Вова, его еще в детстве так дразнили, мы в одной коммунальной квартире жили. А теперь он личность в Америке известная, о нем в газетах пишут. Володя, это Борис Матейко, тот самый.
Высокий брюнет, заросший черной бородой, протянул громадную руку, но пожатие его было теплым, даже ласковым.
- Неужели тот самый, – изумился Володя искренне. Много слышал о вас, видеть, к сожалению, не пришлось.
- Не беда, – возразил Шура, – теперь его выставку будут возить по всей Америке, еще увидишь где-то, мы только что с презентации, успех, скажу тебе, грандиозный.
- Ой, ребята, – вдруг крикнула Оля – и потащила Володю за собой, – в кафе освободился столик, едва не упустили!
- Вот удача, – радовалась Оля, – теперь посидим, как белые люди! Стульев, правда, только три.
- А это не проблема, – сказал Боря и положил набок два стула так, что спинки их стали как бы скамейкой. – Садитесь, Оленька, тут всем места хватит.
Были какие-то разговоры, шутки, но официант что-то кричал настойчиво:
- Закрыто, закрыто на спецобслуживание!
- Вот тебе и удача, – огорчилась Оля, – тут какие-то инвалиды…
Большая группа инвалидов в колясках заполнила кафе.
- Постой-ка, сидите, сидите, не поднимайтесь, – крикнул Володя и кинулся к женщине в инвалидной коляске. Они расцеловались, он что-то сказал ей, махнув в сторону своих. Она подозвала официанта и, видимо, попросила не прогонять Володину компанию.
- Знакомьтесь, ребята, это Мери Верди, знаменитая балерина, руководитель театра, это для ее коллектива освободили кафе. Мери, это мои друзья. Вот этот – очень известный поэт и его жена, а это художник, они из Одессы, приезжали на открытие вот его выставки. Приветствия, рукопожатия, поговорили по-английски, Мери пригласила всех на свои гастроли – и попрощались. Владимир отвез ее и вернулся. Официант уже накрывал столик.
- Ребята, ну, сегодня день встреч. Я ее три года не видел. Я ее года четыре назад оперировал. Вот личность, скажу я вам!
- Позвольте, я верно понял вас, вы сказали – она артистка? Как же…
- Все верно, это удивительная женщина! Мери мечтала танцевать, сколько себя помнила, но она не могла двигаться с детства. Она рождена была лидером. Веселая, остроумная, добрая, она в любой компании была центром притяжения. Ну и уговорила своих приятелей привозить ее в танцевальные залы, тогда все увлекались танцами. И решила стать профессиональной балериной, – инвалид, понимаете?! Нужны были средства, и большие. Их дал Боб Флетчер, ее муж. И она создала танцевальную труппу таких же, как она, инвалидов. Средств Боба не хватало, стали искать деловых партнеров, спонсоров. В общем, это долго рассказывать. Она создала свой театр, у нее исключительные организаторские способности. Теперь есть театр, в инвалидных креслах они танцуют вместе со здоровыми молодыми партнерами, есть и спецшкола, для них пишут специальную музыку композиторы. А богатые люди ищут связей с ними. У них теперь такая слава! Гастроли по всей Америке.
- Но ты сказал – операция… Ты ее оперировал…
- А это совсем другая история. Года четыре назад у нее отказали почки. Она погибала. Искали донора. И ее муж, этот Боб Флетчер, решил отдать ей свою почку. Вот эту двойную операцию я и делал, пересадил ей его почку. Операция была тяжелая, но прошла благополучно. Вот такая счастливая семья.
- Счастливая семья… – голос художника стал хриплым. Владимир, пока рассказывал, все на него посматривал. Ему казалось, Борис был похож на Пугачева, как он у Пушкина написан. Черная борода почти скрывала лицо, а глаза горели огнем. Теперь глаза были словно больные. Оля испугалась.
- Тебе нехорошо, Боря. Может быть, не вина, воды принести…
- Да нет, тут другое… Женился, говоришь, этот Боб на инвалидке?
- Да, и всю жизнь готов поддерживать ее, как это говорится, морально и материально!
- И почку свою отдал запросто…
- Знаешь, тогда мы еще с Ниной удивлялись… Говорят, американцы расчетливые. Вот он и рассчитал, что жизнь Мэри выгодна для него, для партнеров, для искусства. Такой американский расчет!
Выпили за искусство, за семью – и тут оглянулись вокруг в первый раз. Кругом были одни пары… Вот за стойкой парень обнял за плечи девушку, и они глядят в глаза, не отрываясь. А эти целуются.
- Сплошная лирика, – сказал художник, – хоть начинай о любви говорить.
- А что, – загорелась Оля, – давайте о любви! Самое то настроение! Давайте вспомним свою первую любовь, получится наш маленький Декамерон! Ну что, мальчики, давайте!
- Почему бы и нет, – протянул художник, – Оля права, самое то настроение! Давайте я начну! Давно хотел кому-то рассказать. А тут еще эта Мери с ее удивительной семьей…
- Боря, может быть, не надо, – что-то почуяла Оля.
- Спасибо, Оленька, что забеспокоилась. Тут эти Мери и Боб душу мою перевернули.

Рассказ художника Бориса

- Я в Москву из Одессы приехал и к теоретическим занятиям опоздал. Вошел – а уже лекция идет. Ну, пристроился где-то и сразу ее увидел. Она прямо напротив сидела. Никогда я таких лиц не видел – сразу за карандаш схватился и тайком рисовать начал. Она была… я подумал – такой должна была быть дева Мария. Лицо нежное, смуглое, волосы блестящие туго сзади стянуты, а глаза… не знаю, как словами сказать… глаза как будто непролитой слезой переполнены…
- Слушай, – вмешалась Оля, – у тебя этот лик несколько раз использован в религиозных сюжетах, и детали ее облика много раз использованы. Ты не говорил…
- Ну да, а вот теперь расскажу. Поразил меня тогда ее облик. Спросил у случайного соседа, кто это. Он говорит – это Эся, Эсфирь наша, необычное лицо, правда? По-моему, я сразу влюбился и все смотрел на нее, не отрываясь. А потом звонок, и она из-за парты вышла, а меня как током ударило. Она страшно шла, на бок переваливаясь, у нее одна нога была короче другой сильно. Смотреть на это было больно, а оторваться не мог. Потом познакомились, художником она была от бога, а композиции странные писала. Тогда академический реализм нам внушали как единственно возможный метод, а она все старалась какие-то абстракции создавать, в них такая боль сквозила, такой страх перед жизнью. Она умница была, языки знала, читала много и экзамены лучше всех сдавала, но за эти сюжеты ее все время прорабатывали, выгнать грозились… Я ее иногда до метро провожал, все наговориться не мог. Удивлялся я: у девчонки молоденькой такой резкий неженский ум, такой взгляд глубокий. О политике никогда не говорили, все об искусстве, а она куда лучше меня в искусстве разбиралась. Я тогда как утонул в ней, днем и ночью о ней думал – и думать боялся. Такая беда у девчонки, как ее судьба обидела...
Однажды шли вместе, и она мне сказала: Боря, я тебе сказать хочу… я вижу, ты ко мне хорошо относишься… Боря, я хочу ребенка от тебя. Увидела мое лицо и заторопилась… Ты не пугайся, на мне не надо жениться, я просто хочу ребенка, чтобы был талантливый, как ты, а потом мы больше видеться не будем, я в другой город переведусь, у тебя никаких обязательств передо мной не будет… и еще что-то, не помню. А я молчу как дурак, а что сказать… Наконец что-то бормотать стал – у меня якобы невеста есть в провинции, и она меня ждет, вот приеду на каникулы – и поженимся. Конечно, врал я, но не мог иначе, не мог… – Я понимаю, – сказала она, – ты извини меня и забудь. Не было такого разговора. Забудь. И ушла, а я стоял оглушенный и смотрел, как она страшно идет, и в душе было пакостно. Ну не смог бы я стать отцом ее ребенка и забыть их обоих, как будто ничего не было. И жениться на ней не мог… я всегда мечтал – выставки, презентации, а жена должна быть рядом – и вот будет рядом калека, и все внимание ей, а не моим картинам… Она может отравить успех… Вот такая сволочь ваш удачливый приятель. Тут каникулы начались, а после каникул ее в школе не было.
- Так и не видел ее больше?
- Нет, видел года четыре спустя… Был я на какой-то уже своей выставке в Киеве. Шел с приятелем, окрыленный, и в каком-то парке увидел ее, она на скамеечке сидела и не видела меня, куда-то в сторону смотрела. Я проследил за ее взглядом и увидел: в песочке возится малыш, лет так около трех – ну точная копия ее, только глазищи синие, а вся головка в золотых колечках, а так – точная копия… Меня так по сердцу и хлестнуло. Я уже тогда баб менял, ни с одной долго не жил, а было мне за тридцать… Ну и подумал, что это мог быть мой малыш… И опять струсил, не подошел к ней, скотина…
Все молчали, а он сказал:
- Это не все. Рассказывать, так уж до конца.
Через какое-то время уже в Москве встретил я сокурсницу, говорили о том, о сем, а я про Эсю спросил, не знает ли она чего-то, ведь подружки были.
- Ой, знаешь, – сказала она, – такая история… Эся уверена была, что из-за своей ноги короткой замуж никогда не сможет выйти, а тут смотрю – беременная она. Мы тогда редко встречались, я удивилась. – Эська, – говорю, – что ж ты молчишь, ты замуж вышла! – Он солдат, – говорит, – ему еще два года служить. Я, лопоухая, поверила, поздравила. А потом мне портниха по секрету сказала, она эту семью давно знала. Представляешь, сказала она, ее мама болела очень, все боялась, что умрет, а Эся совсем одна останется, ну, и договорилась с солдатом одним, что заплатит ему, а он поживет у них некоторое время и ребеночка Эсе сделает. А потом уедет – и забудут… Понимаешь, солдату деньги нужны были, да и почему не согласиться… Эська красивая, а ночью короткую ногу не видать…
Тихо охнула Оля. Борис закрыл лицо руками. Мужчины молчали.
- Вот, ребята, я должен был кому-то это рассказать. Я ей нравился, наверное, а вышло, что толкнул ее на такое унижение… в такую грязь, а я, видите, такая знаменитость, такой талант, так собой доволен, скотина…
Пауза повисла тяжелая, как смог. Неловко было что-то говорить. И тут сказал Володя: – Раз так, слушайте, рассказывать буду я. Не думал, что кому-то расскажу про это, но раз Борис решился, слушайте.

Солнышко-Лидочка

Лидочка была солнышко, никогда таких девчонок не встречал. Как смеялась, как пела! Танцевала лучше всех, на вечерах парни только ее выбирали. Мы как будто дружили, я обижался, что она все время от меня с другими танцевать уходит. Она смеялась. Ну ему же тоже хочется со мной покружиться. Я скоро вернусь! Кончается танец, и опять целая толпа возле нее. Ножки у нее были – стройные, легкие. Я с другими не танцевал, сидел, смотрел на ее ножки. На нее нельзя было сердиться, глазки ее серые так и лучились смехом. Не то чтобы она была красивой, но вот милее и очаровательнее ее не было девчонки в институте.
Я поздно узнал, что грянула беда. На правой ножке какое-то образование появилось, оно росло, стало видно через чулок. Не я, а подружки из общежития убедили ее пойти к врачу. Я не понял, сказал: – что-то ты невеселая, Лидочка, болит ножка? – Нет, ничуть не болит! Не надо об этом…
Чтобы проверить диагноз, врачи решили послать в Москву соскоб на биопсию. В Москву- это же долго! И девчонки в общежитии решили, что надо кому-то ехать в Москву, быстрее будет. Собрали одну из них, кто-то дал свою жакетку, кто-то снял с себя чулки – это у нас на юге еще лето, а в Москве осень… Когда я узнал об этом, предчувствовал, что диагноз будет страшным… Телеграмма пришла, опасения подтвердились. Надо было немедленно делать операцию… Приехала из деревни ее мать, рыдала – не надо, не надо делать операцию, как жить с одной ногой… Врачи уговорили. Они ее очень жалели: такая молоденькая, такая хорошенькая… Девчонки дежурили в больнице по очереди. И я пришел. Она была бледненькая, но улыбалась, как всегда. Я не знал, о чем говорить. Она сказала – ты больше не приходи. У меня все есть. И девочки все делают, что надо. И я ушел… Потом мне сказали. Приехал какой-то паренек из деревни, Лидочка с ним в школе за одной партой сидела. Будто он все говорил – вот закончим школу – поженимся. Лидочка смеялась. Будто она ему сказала – не будем делать операцию, поженимся, поживем немного, потом я умру… А он будто ответил – сделаем операцию, поженимся и проживем всю жизнь. Кошмар этот всю жизнь меня преследует. Это я должен был сказать – сделаем, поженимся и проживем всю жизнь! Должен был – и не сказал. Не мог! Ты, Шура, моего отца помнишь. Они с твоим в одно время ушли на фронт. Мы тогда в одной коммунальной квартире жили. Наши мамы одинаково ждали треугольничков с фронта.
- Мой не вернулся, – сказал Шура.
- А мой вернулся. Без ног вернулся. Маме сначала все говорили: господи, счастье-то какое! Раненый, но живой! И Шуркина мама все говорила: счастливая ты, пусть без ног, но живой вернулся.
Ему ноги до попы отрезали, он сам не мог двигаться, Я его в уборную на руках таскал. Потом болезни начались… Это у Островского, помните… Паралич начался, потом стал зрение терять… Мама убивалась, ее зарплаты едва хватало, а нужны были лекарства, питание и врачи. Врачи… Я ночью бегал на железную дорогу вагоны разгружать… Она нервничала – ты надорвешься, сынок… А он стал капризный… раздражительный. Все кричал – Муся! Достань мне яду, не могу я больше вам жизнь уродовать!! Это долго продолжалось. Мама квартиру разменяла. У нас комната была хорошая, хоть и в коммуналке, а мы в какую-то халупу переехали, потому что деньги приплатили… Когда он умер, мама сказала – Слава богу, отмучился. Я ей долго простить не мог этих слов, потому что за ее «отмучился» слышалось «отмучились»… Она красивая была, за эти годы совсем в старуху превратилась… А тут Лидочка… Ну не мог я ей невестку привести без ноги. Не мог! Все мучения, перенесенные отцом, у меня в памяти стояли, начинать сначала немыслимо было… Я тогда сказал ей: Прости меня, Лидочка. Она улыбнулась солнечной своей улыбкой – Будь счастлив, Володенька. А я замуж выхожу. – И ушла, опираясь на палочку. Говорили, ее долго учили в больнице ходить, сначала на костылях, потом с палочкой. В институт она не вернулась. Кто-то рассказывал: вышла замуж за тракториста, в деревенской лаборатории работает. Я два раза женился на хороших девушках, а жить по-хорошему всю жизнь не мог, все с Лидочкой сравнивал, никто сравнения выдержать не мог…
Он выпалил все это залпом, и лицо у него было бледное…
- Теперь моя очередь, – сказал Шура, – только не ждите, ничего похожего на ваши признания не будет.

Витуся

- Я увидел ее в 46-м, мне было 16. Впереди был 10 класс, а она училась только в 5-м, большая девочка, лет 15-ти. В эвакуации ее семья жила в глуши, там не было школы. Она очень стеснялась ходить в класс с малышами и хотела уйти в вечернюю школу, но я не дал. Ее звали торжественным именем Виктория, но все звали Витуся. И я тоже. Никогда не встречал таких красивых девчонок. Мама и папа – сонные местечковые евреи, всегда удивлялся – как им удалось произвести на свет это пленительное существо. Никогда не видел глаз таких синих в стрельчатых ресницах!.. Ни у кого не встречал такого изысканного рисунка розового рта… А эти зубки перламутровые! Да, избитое сравнение, но я всегда ждал ее улыбки и каждый раз ослеплен был ее лучезарностью. Я читал ей великие стихи, она слушала, завороженная, у нее был тонкий слух. Потом очень робко я стал читать ей свои… Она как-то сказала, что я пишу тревожные стихи и что когда-то стану настоящим поэтом. Она говорила, что стихи по-новому открывают ей мир… С полгода мы так встречались… только стихи – и все. Потом я заболел и не видел ее какое-то время.
Вдруг узнал, что ее выдали замуж! Бред какой-то! Продали замуж – в наше-то время! Говорили, что ее семья после войны бедствовала, а он был офицер, подкармливал семью… Говорили, что родители обрадовались его ухаживаниям – дочку ожидало довольство, и о будущем ее можно было не беспокоиться… Рассказывали соседи – она плакала, умоляла, в загс ее повели едва ли не в беспамятстве. Он увез ее куда-то за рубеж, служил где-то за границей. Больше я ее не видел.
Шура резко встал, двинул стулом и ушел куда-то в толпу.
- Давайте я эту его историю доскажу, – спокойно сказала Оля.
- Я никогда не была ее подругой, а у нее была сестричка двоюродная, и она ей писала сначала, потом перестала. Я подлизалась к сестричке этой, она мне рассказала. Она писала, что ее муж порядочный человек, только он всегда занят, а она не может привыкнуть к гарнизонной жизни. Сплетни, зависть, должностные дрязги… Писала, что Шурины стихи слезами обливает. А муж сказал – ты бы занялась чем-нибудь. Вон в женсовете работы сколько. Писала, что Шура научил ее видеть в жизни поэзию, а ее бросили в мир грубой прозы, и все уверены, что это и есть жизнь.
Опять повисла тяжелая пауза…
- Я помню эту историю, – сказал Володя – тогда в городе об этом много говорили – продали девчонку… но поговорили и забыли. Он ее так и не видел больше.
- Он не видел, а я видела лет через 5-6. Это была совсем чужая женщина. Она располнела, богато одевалась и пасла дочку, некрасивую капризулю. Я ждала ее улыбки. Да, красивая. Но лицо стало другое. Вдруг поняла – глаза погасли. В них не было больше загадки и живого огня. Я спросила: как живешь, Витуся? Голос был спокойный, мне показалось – ленивый. – Хорошо живу. Нет, в самом деле, разве не видишь? Вот дочка растет. Все хорошо. – Я Шуре не рассказала, не хотела старую боль бередить. Мы тогда уже были женаты…
- Ух, как, оказывается, тяжело складывается эта первая любовь! Куда ни повернись, везде трагедия…
- Ну нет, – сказала Оля. – Не устали? Пока Шура где-то бродит, я вам свою историю расскажу. Будете слушать?

История счастливой любви, рассказанная Олей Журавиной.

- Короткий будет рассказ. Я всегда была влюблена в Шуру, еще в школе, только он меня просто не замечал. Он рассказал вам, почему. Потом мы кончили школу, он решил ехать в Москву, в университет. Я поехала за ним. Я хорошо училась, сразу поступила. А он сразу стал просто выдающимся студентом. Но трудностей всегда хватало. То он заболел, то надо было пробивать первую книжку стихов, то мама попала в больницу… а я всегда была рядом, в любом случае на меня можно было положиться. Просто не было такой ситуации, когда на меня нельзя было положиться. Он привык, что я всегда рядом, ну и когда мы кончили университет, мы поженились. Трудностей и тогда было много. Надо было думать о жилье, о связях с редакторами, о переводах, о поездках… в общем, легкой жизни просто не бывает. А я была медсестрой, подругой, первым читателем, редактором, менеджером… Как будто так и было задумано самой жизнью… Вот и живем тридцать лет. Я думаю, он просто не представляет, как было бы без меня. Вот и вся история.
Оля замолчала. А тут по радио сказали, что началась посадка. Еще не на их рейсы, но уже стали разгружать аэропорт. Скоро попрощались, пожелали друг другу всех благ – и разлетелись по разным направлениям. А рассказы запомнились. Такая жизнь…