Знакомство

Попал я в Коктебель в 60-ом году. О месте этом я знал очень давно. Была у меня книга о Коктебельских слетах планеристов. Я сам в юности летал на планерах, и эта еще довоенная книга, которая была выпущена к 10-летию слетов, была мне очень интересна. В ней были чертежи и фотографии исторических планеров и статьи о полетах людей, ставших впоследствии знаменитыми. Хотя, например, упоминание в статье Антонова о том, что ему удалось набрать большую высоту над домом Волошина, для меня тогда имело второстепенное значение. Ну, дом - так дом. Хороший ориентир.

В свой первый приезд в восточный Крым мы с друзьями Коктебель проскочили. По двум причинам. Билеты на автобусы в Феодосии продавались только со справкой о прививке оспы. Был карантин. Демонстрация следов детской прививки в расчет не принималась. Пока нас прививали и выписывали справку, движение автобусов из Феодосии в направлении Судака прекратилось. Переночевав в полевых условиях на ближайшей горке и благополучно потеряв справки, мы смогли прорваться в Судак на попутке, по старой дороге через Аргамыш, естественно, минуя прибрежные дороги. И еще проскочили Коктебель мы по причине того, что путешествовали по книге-путеводителю известной дамы-краеведа, кажется Сосногоровой. Он был издан до начала 20-го века, когда поселок, в известном виде, только начал формироваться. На титульном листе путеводителя была гравированная иллюстрация: такая себе гордая эмансипированная дама с альпенштоком на фоне гор. В книге дотошно описывались маршруты с подробностями: у Мухамеда хорошо кормят, а у Али клопы, и со всеми нужно решительно и долго торговаться. И так по каждому упомянутому селению, которые мы трудно отождествляли на местности по причине изменения названий на современные.

Потом я приехал специально посмотреть на легендарную Гору и долго стоял, наклонившись над склоном, в потоках ветра. А потом приехал с невестой, которая была влюблена в Коктебель и Дом Волошина. С тех пор мы с женой ездили туда каждый год. И стало это место моей отдушиной от всех жизненных невзгод, духовной Родиной.

Стареем, но не духом

В последние годы поездок мы уже чувствовали себя в Коктебеле, как у себя дома. Даже слишком. Мы в это время приезжали или очень рано, или под осень и жили долго.

И вдруг, однажды, в магазине я отметил, что меня стараются пропустить в очереди вперед. Под любым благовидным предлогом. Конечно, в основном, молодые мужчины и женщины. Иногда еще приветствуют и здороваются на улице. Тогда я и спросил в магазине, почему такое отношение.

- Так мы же вас знаем очень давно. Мы при вас выросли. Когда вы приезжаете, мы видим, как вы дружно ходите, а Ваша жена иногда очень громко кричит: Маслачков. Это ваше имя?

- Нет, фамилия. Зовут меня Виктор Николаевич.

Жена очень удивилась, но порадовалась, что в Коктебеле и люди, и дети, и уже все бродячие собаки ее знают. Но взгрустнула: значит - стареем.

Однажды мы остановились у двора Вани Дубовика, где много лет подряд жили, и стали гадать, где дом Вали, а где Юры - его детей, которые отстроились на территории старого участка. И вдруг стоящая рядом молодая женщина сказала:

- Ближний к дороге - дом Вали. А я - Валя, тетя Ия.

Было непривычно, что рядом с нами стоит красивая молодая женщина, а за руку ее держит достаточно взрослый ребенок.

Мы извинились и стали разговаривать.

- А почему вы к нам не приезжаете? - поинтересовалась Валя.

- Понимаешь, Валечка, - сказала Ия, - мы уже вынуждены жить в пансионате. С удобствами. А последний раз мы здесь жили в год смерти твоего папы, когда приезжали в Коктебель в мае, на день Победы.

Так и расстались.

А потом я приехал один. Рассказал другой Вале, у которой мы жили в доме с удобствами, что Ии нет, и был поражен, как близко к сердцу она это приняла. А потом ко мне подходили другие люди и выражали искреннее соболезнование. Слухи в поселке разносятся быстро.

- А я удивился, что Вы один приехали, - сказал мне молодой мужчина из местных жителей, - потом до меня дошли слухи. И вы знаете, чего-то в Коктебеле теперь будет не хватать.

И это было самое значительное в тот тяжелый приезд.

Забавная экскурсия

К предыдущему как-то примыкает эта необычная экскурсия, которую я встретил в мае, году в 1998-м.

Было прохладно, народ еще не подъехал. Да и был это период, когда шла переоценка ценностей. Старые завсегдатаи из отдыхающих почувствовали себя неуютно. И флора, и фауна пространства стала меняться. Задымили вдоль всей набережной шашлычные и чебуречные. У Музея - лотки и расклады с типовой порнухой. Музыка на новый контингент ориентирована. Друзья, инженеры и филологи, кто без денег на поездку сидит, кто в Курортное переселился и только наездами на экскурсии к святым местам выбирается.

Так и я на денек заскочил, пробежался по Музею, смотался на Горку и сижу на скамеечке в самом тихом на тот момент месте у Литфонда. Сижу, отдыхаю в полудреме. Вдруг - шум типично школьной толпы. Смотрю, мимо несется, вперед и назад одновременно, большая группа детей разного возраста. Некоторые, постарше - в кипах. И все галдят, как на перемене. Да на разных языках. А в центре толпы - молодой человек лет двадцати. И со мной здоровается. А потом к скамейке подошел и попросил разрешения присесть.

- Вы меня извините, - говорит, - но я вас помню.

- Ничего удивительного, - говорю я ему, - все старые коктебельцы друг друга обычно знают в лицо.

- Я понимаю, что вам узнать меня трудно. Я был мальчиком, когда приезжал сюда с родителями. Меня узнать сложно. А вот вас я запомнил.

И он напомнил мне фамилию своих родителей, которых я хорошо знал. И его я вспомнил. Приятный мальчик, конечно, выросший до неузнаваемости.

- Вот, привез граждан Израиля, которые родились уже там, на духовную Родину предков.

Разговорились. Оказалось, что потомки в полном восторге. А вот ему немного грустно. Жалко старого доброго Коктебеля, который отложился в его детских воспоминаниях.

- Ничего, - сказал он на прощание. - Надеюсь, все вернется. Не может же так оставаться вечно. Коктебель все-таки!..

И старость может быть красивой

По пути из Тихой бухты все расположились у горки Юнга. Прошли местожительство нудистской братии и остановились на бетонных плитах новостроящейся набережной. Смотрю, Филя внимательно уставился в пространство и что-то обозревает.

- Смотри, - говорит, - с горки Волошина, как два перекати-поля, туристы валят вниз.

Прошло время, и туристы материализовались в пределах прямой видимости. Оказалось, что это две ну очень пожилые женщины. А потом идущая впереди с живописной клюкой в руках стала отчитывать отставшую подругу:

- Ну, ты ползешь, как черепаха. А ведь моложе меня. И местная. А нас люди и такси ждут.

Отставшая спутница добродушно огрызалась в ответ.

Так я увидел последний раз Анастасию Цветаеву. Она приехала в Коктебель записывать интервью, делиться своими воспоминаниями о давних временах. А отставшая местная жительница была Изергина. Цветаевой уже было, по крайней мере, 95 лет. А Изергиной - около 80.

-Ты же, по сравнению со мной, молодая женщина, - продолжала горячиться Анастасия, - могла бы и поднатужиться. Люди ведь ждут.

Стройная и сухонькая, волосики седые на ветру развеваются... Молодой человек, сидевший рядом с нами, симпатичный и спортсмен с интеллектом (с виду) вскочил на ноги, долго смотрел на эту сценку и сказал:

- Вот это женщина, сходу влюбиться можно.

И долго провожал глазами удаляющихся подруг не из мира сего...

И мы долго находились под впечатлением. Каждый пожелал себе в душе такой старости.

Раз уж написал предыдущее, вспомнилось кое-что, связанное с Изергиной.

Сама Изергина после выхода на пенсию перебралась в Коктебель и была в нем местной достопримечательностью. Великолепный пианист и исполнитель романсов, она, еще при нашей памяти, иногда выступала в Доме Писателей. При этом было трудно определить, кто получал большее удовольствие: слушатели или исполнитель.

А однажды произошел совсем нестандартный концерт. Выступала известная в Союзе исполнительница русских романсов, и публика ее приняла несколько сдержанно. В конце концерта кто-то из известных писателей вдруг предложил:

- А давайте попросим, для полноты впечатления, спеть Марию Николаевну.

Сначала Изергина отказывалась, а потом села к фортепиано и спела пару романсов. Успех был оглушительным. Заезжая певица и ее аккомпаниатор смотрели с напряженными лицами из-за кулисы. Потом певица исчезла, а мы, стоявшие из-за недостатка места рядом, услышали, как она тихо разрыдалась.

Кода она, с припухшими глазками, наконец, вышла на свет Божий, а публика в зале еще не успела разойтись, к ней вдруг энергично подошла Изергина и, ласково обняв за плечи, увела с глаз людских. Не знаю, что она сказала огорченной девушке, но в последующие дни их часто видели вместе и, в основном, при рояле в концертном зале. А при увозившем певицу такси они долго прощались, как близкие родственники. Говорят, что девушка стала петь изумительно и еще неоднократно заезжала к Марье Николаевне в гости и за очередными мастер-классами.

- У нее изумительный голос, - говорила Изергина, - Просто школа утеряна. И я рада, что она оказалась еще и умницей. Не обиделась, а работала, как настоящий художник.

Пахан

Эта история, фантастически оформленная, существует в местном фольклоре.

С началом перестройки, в разные ее периоды, менялся и Коктебель. И все, наконец, достигло пика. Все набережные и окрестности заполонили шашлычно-чебуречные и вертепы блатного пошиба. Дым и соответствующие запахи густо повисли в воздухе. Разборки и раздел сфер влияния с мордобоем, а то и со стрельбой. Даже насупротив Дома Волошина - кабак на берегу, а под окнами - центр торговли порнухой. Помню, в день рождения Цветаевой хозяева жизни новой не вняли просьбам организаторов торжеств в музее приглушить на час громкость музыки и силу дыма. Так и помянули, пересиливая своими хилыми голосами бедлам.

Более того. Приходили крепкие и накачанные мужики с предложением создать совместное предприятие - ресторан «У Макса». Даже отстегнуть от доходов на реставрацию обещали. Но бесстрашные женщины предложение сходу и навсегда отвергли.

И с фауной стали происходить большие изменения. Интеллигент перестал ездить. Сначала на это внимания не обратили: паршивый клиент, фиг с ним. Есть предприниматель, торговец и перекупщик, да и сопутствующий народ. Однако посчитали цыплят по осени и прослезились. Доход резко упал. Свой, планируемый контингент, все больше по Канарам и прочим райским кущам прохлаждается. Да и местный абориген каркать стал: Макс в гробу переворачивается. А он - Дух местный. Не дай Бог, еще маслина засохнет от гнусной и громкой музыки, - тогда всем хана.

И засохла маслина. Конечно, если рассуждать диалектически, засохла она от преданного делу памяти интеллигента, который на гору камни к Максу таскал. И дотаскался. Корневую систему камнями придавил и всю воду от нее отсек. Этот диагноз ученые-гидрогеологи поставили и всем это пытались до сознания донести. Правильнее было бы на гору не камни, а пресную воду в пластиковых бутылках носить. Но кто в наше время в науку верит.

Однако на новых бизнесменов то, что предсказание сбылось, и маслина засохла, произвело неизгладимое впечатление. И, говорят, что собрался «сходняк» на Горе.

Решили, что в Коктебеле нужно обстановку менять и постепенно маленький симфонический оркестрик заводить на лето. В крайнем случае, в дополнение к нему, для начала - приличный джаз. А потом и органчик соорудить. А перед Максом - покаяться, принять его в святые поводыри в законе.

А кто-то по поручению всех решение увековечил. И долго еще на засохшей ветке маслины красовалась с чувством исполненная надпись: Пахан.

Ваня Дубовик

Иван Степанович Дубовик был в Коктебеле личностью примечательной. Пьяница и дебошир, водитель машины, вывозившей нечистоты, а обратным рейсом, в основном, привозившей воду для полива, деньги за которую Иван очень быстро пускал в дело. Слова «в основном» я написал для объективности. И то, что он вывозил, и то, что он привозил, после разбавления водой пахло одинаково.

А вот дебоши у него были своеобразными. Добытые обратными рейсами деньги он отоваривал по пути домой - покупал вино. Расслабившись и немного поспав, Иван Степанович выходил на высокое крыльцо летней кухни, где летом обитал, и начинал читать лекции по текущим политическим событиям и истории страны. Соседи и отдыхающие соседей возмущались нарушением тишины и отрицательным воздействием шума на детей. Речи изобиловали словами, которые можно найти только в специальных словарях. Возмущение переходило в угрозы. Иногда с вызовом милиционера.

Те же, кто с ним постоянно общался, знали о нем гораздо больше и терпели небольшие неудобства проживания. Так уж повелось, что приехавшие первыми в Коктебель наши друзья брали процесс регулирования контингента приезжающих в свои руки, и через некоторое время в доме жили только свои. Ваня был доволен и, в зависимости от духовной близости к приезжающему, пытался установить всяческие льготы на проживание. А нас с Ией он объявил своими братом и сестрой и брать плату за проживание отказывался. Это приводило к скандалам с его матерью. Она жила отдельно, но обслуживала его дом и содержала детей. Мы к ней относились хорошо и уладили дело. Стали доплачивать разницу ей. Потом она сообразила, что разница в оплате, которая ей попадает прямо в руки, минуя Ваню, даже выгоднее. Деньги не усыхают по причине их пропивания. И даже стала поощрять Ванины льготы.

Как я уже написал выше, Ваня был большой оратор. После работы и принятия на грудь, преимущественно ближе к полуночи, он начинал выступать с лекциями на различные темы. Из общераспространенных в те времена популярных политических брошюр и даже книг он имел антикварный томик сочинений Троцкого и несколько книг исторического содержания.

Осветить тематику этих выступлений в кратком изложении - дело неблагодарное. Представьте себе, например, диалог любовно-политического содержания дуэта Екатерина Вторая - князь Потемкин-Таврический в этом Театре одного актера. Исполнялось все на разные голоса с дополнительной имитацией и изображением наглазной повязки князя и кринолинов с лорнетом царицы. Образованные филологи и даже кандидаты наук различных направлений сидели и млели, а потом при преферансе на пляже и в зимнее неотпускное время использовали его образные выражения или набивали себе авторитет кто умного, а кто просто остроумного человека, излагая крылатые фразы и отрывки текстов. Кому как повезло с чувством юмора и памятью.

Любил Ваня и коллективные посиделки у нас на террасе. Он долго и молча сидел в углу на стульчике и внимал спорам-разговорам окружающих его интеллектуалов и не совсем таких, но свои два гроша вставлявшим. Но вот Ваня созревал, да и спать ему нужно было уходить, и он вступал в дело. Основной темой его выступлений была Теория Всеобщего Колеса Истории. Зная всех проживающих у него ученых людей в лицо, при случае любивший беседовать с ними на различные злободневные темы наедине и даже трезвым, Ваня перемешивал все в некий сногсшибательный коктейль, который потом расходился в народ. Объяснялось это тем, что Ваня много думает за рулем, а поскольку память у него хорошая, то все полученные сведения у него перемешиваются в голове при тряске на ухабах дорог.

- Ты - профессор-математик, ты - химик-кандидат, ты - инженер, а ты - бездельник-писатель, - вещал Ваня, безошибочно выделяя пальцем из толпы всех по очереди. И подводил итог: а я - говновоз. Так давайте вместе крутить Колесо жизни. Мне что, я возьму участок под горой, сделаю плуг из кизила, проковыряю источник воды, куплю лошадь. Все засею и выращу. Приезжай через год, а я - миллионер. Но я так не сделаю. И перечислив снова всех по званиям, Ваня показывал руками это самое колесо. - Так давайте вместе крутить это колесо.

Через часик Ваня выдыхался и засыпал. Иногда общественность с почетом уносила его к месту отдыха и укладывала спать.

Однажды, мы с Ией сидели и беседовали с трезвым Ваней. Обсуждали историю строительства дома, который Иван придумал в вытрезвителе Судака, о чем он убедительно предъявил документы в виде рисунков будущего дома, сохранившихся среди протоколов о задержании на 15 суток и их отбытии.

Строил он дом долго и с удовольствием.

- Да ты, Иван Степанович, собор соорудил, - сказал я. - Их в старину долго строили, по частям, пока не получалось все, как было задумано. Потому и собор назывался. И у тебя все уже картинке-проекту соответствует.

- Ну, не все, - скромно сказал Ваня.

Но с этих пор сам стал свой дом собором называть. Дошло до рассмотрения фотографий из его семейного архива. И выяснилось, что наш пьяница Ваня - герой войны, был комсоргом дивизии, в которой служил Брежнев, которого он не любил и всячески критиковал. На фото Ваня толкает речь перед бойцами, а Леонид Ильич стоит и одобряюще смотрит.

После войны его направили в Эстонию, где он некоторое время работал начальником транспортного отдела шахт в Кохтла-Ярве. Красивый и статный мужчина обаял симпатичную эстонскую девушку, на которой женился. Родили двух прелестных детей. Но Ваню потянуло домой, на Родину, в Крым. Он уехал раньше и хорошо обустроился в Коктебеле, где шло большое строительство, а потом выписал к себе жену. Вскоре жена погибла в железнодорожной катастрофе. Прикрыла собой маленькую дочку. А Ваня пошел по наклонной. Запил и не просыхает с того времени. Видно, очень любил жену, потому что не нашлась женщина, которая бы его поддержала. И никто не нашелся.

Последний раз мы видели его, когда работали в Крымской Обсерватории и приехали на длинные праздники - от 1Мая до дня Победы. Было прохладно, а в доме сыро. Ваня был, практически, все время трезв. Он протопил дом, просушил для нас постели и все время с нами возился. Запомнилось, как однажды утром нас уже ждал довольный Ваня, а в кухне был сервирован стол с жареной картошкой и великолепной жареной рыбой, а в дополнение к ней - изумительная соленая султанка, барабулька, по-местному. Ваня уже успел смотаться к причалившему очень рано рыбацкому сейнеру и к рыбакам. Очень ему хотелось сделать нам приятное. Мы распили бутылочку хорошего вина.

В день Победы мы уезжали. Ваня договорился с водителем служебного автобуса, рейсовые еще не ходили. Мы приехали такси и попутками, а этот шел в Симферополь прямым рейсом. Пошли к автобусу все вместе. Ваня был чисто одет, выбрит и при всех военных регалиях. Очень важен, сосредоточен и немного грустен.

- Пошли, Витя, выпьем за Победу.

Мы отошли к буфету, взяли по маленькому стаканчику водки, выпили и закусили корочкой и синим, вареным вкрутую яйцом.

- Вот мы помянули Победу, а Иечке обидно, - сказал Ваня.

И мы пошли к автобусу с тремя стаканчиками у меня в руках. А у Вани на тыльной стороне широкой ладони на кусочке газеты лежало последнее яйцо, а в другой руке, в единственной салфетке - три кусочка хлеба.

- А Ия не обидится, - волновался Ваня, - В такой антисанитарной обстановке?

- Что ты, Ваня, - сказал я, - для нее это святой праздник. Сама - военный ребенок. А отец - вояка, полковник.

- Тогда я успокоился, - сказал Ваня.

И мы у автобуса, а Ия вверху в открытом окне молча и торжественно выпили и закусили корочкой. А Ваня подумал и торжественно и галантно поцеловал Ие руку.

- Ты смотри, какой сегодня Ваня красивый и серьезный, - сказала сидящая рядом с Ией женщина.

- Победа, Танечка, - сказал спокойно и с достоинством Ваня. - А это - мои лучшие друзья, как брат и сестра.

И никто не шутил.

А вскоре его похоронили.