[Продолжение. Начало в № 154]

Коканд

События, связанные с минувшей страшной войной, нашли отражение в первой книжке «Остался верен музе я…». Однако, листая ее страницы, я понял, что некоторые подробности, сохранившиеся в памяти, я упустил. Хочу дополнить, насколько это мне удастся. Не судите меня строго…
Дороги эвакуации привели меня в узбекский город Коканд. Город сам по себе небольшой, чистенький, ухоженный. Из достопримечательностей можно выделить великолепный парк – любимое место гуляний жителей, кинотеатр, большой Дом Красной Армии и, конечно, рынок. Мне иногда приходилось бывать на этом рынке. Мама там торговала старыми вещами. Я любил слушать, как торгуются узбеки при покупке той или иной вещи. Они десятки раз пожимали друг другу руки, приговаривая «хоп-хоп» (по рукам!), снижая порой стоимость вещи наполовину.
За городом располагался большой нефтеперерабатывающий завод, куда я по окончании школы фабрично-заводского обучения был направлен на работу как токарь четвертого разряда. Вместе со мной на тот же завод был направлен мой двоюродный брат Гриша.
Порой приходилось работать в ночную смену. Ходить на работу было небезопасно: в Коканде орудовала банда, грабившая и убивавшая прохожих. По настоянию наших мам, вечно беспокоившихся за наше благополучие, мы выходили на работу загодя, до наступления темноты. В зимнюю пору мы приходили в цех за 3-4 часа до начала смены. Предстояла бессонная трудовая ночь. Поэтому до начала смены мы отсыпались на широких подоконниках цеховых окон. Последствия такого сна на подоконниках самым печальным образом отразились на здоровье Гриши. Он заболел туберкулезом. Долго мучился. И умер в Одессе в 1944 году. Пусть ему земля будет пухом!
Хочу вспомнить еще один эпизод.
В Коканде мы жили в квартире, в которой жилплощадь снимали одновременно три семьи. Многочисленная семья дяди Пети (брата моей мамы) жила в большой комнате. А мама, я, сестра мамы тетя Катя и ее сын Гриша ютились на широких нарах в маленькой проходной комнатке. Семья дяди Пети по тем временам питалась довольно сносно, а мы ели в основном одну свеклу.
В тот зимний вечер в большой комнате ужинали, громко чавкая при пережевывании пищи. Мне стало не по себе. Я с шумом закрыл дверь большой комнаты, откуда доносились раздражающие звуки. Не успел я сесть на нары, как в проеме двери возникла фигура тестя дяди Пети по фамилии Медведь (а самого дяди в это время дома не было):
- Послушайте! Я понимаю, что у вас текут слюнки. Но мы не можем кормить три семьи. Добывайте себе еду сами! Пусть молодые люди (он имел в виду меня и Гришу) заботятся о вашем пропитании!
Я встал, оделся и вышел из дому, прихватив с собою пустые кастрюльки. Я знал, куда мне следует идти: в столовую школы фабрично-заводского обучения. Официантки меня хорошо знали и были благосклонны ко мне. Быть может, потому, что я, будучи учеником школы, часто шутил с ними, используя набор одесских хохм. Мне не надо было долго объяснять девочкам ситуацию, сложившуюся в доме. Они тут же завалили меня продуктами питания и даже увесистым куском хлеба, который по тем временам являлся большим дефицитом.
Возвратившись домой, я направился в комнату, где жили мои родственники, и выложил содержимое кастрюлек. Возникла немая сцена. Я сказал громко, так, чтобы слышала мама и все остальные:
- Садитесь за стол! Еду я принес всем. Приятного аппетита!
Этот эпизод оказал существенное влияние на взаимоотношения между сытыми и голодными. Нам, обитателям нар, уже иногда кое-что перепадало с барского стола… Такое разве можно забыть?

Харьков, Рогань

В первой книжке я уже писал, что во время войны меня мобилизовали в Харьковское военное авиационное училище связи (ХВАУС), которое базировалось в Коканде. Потом, когда советские войска освободили Харьков, наша военная часть переехала в этот город… Написав эти строки, я вспомнил, что спустя неделю после освобождения Харькова наш эстрадный оркестр, в котором я играл на банджо, выступал в парке Коканда с песней «Харьков мой». Музыку к ней написал я, а текст – поэт Л. Вигдорович. Исполнял ее руководитель нашего оркестра Абрам Гутман. Помню, как во время исполнения песни харьковчане, да и не только они, утирали слезы.
Харьков мой – любимый город,
Харьков мой – как ты мне дорог.
Каждый камень мостовой,
Каждый домик небольшой,
Харьков мой – ты вновь живой!
Уже находясь в Харькове, я оскандалился. Зимней ночью, охраняя спецмашины, я уснул на посту. Патруль, обходя посты, изъял мою винтовку. Меня строго наказали и перевели в 19-й запасной истребительный авиаполк, находящийся на станции Рогань. Это была воинская часть, занимавшаяся ремонтом «раненых» самолетов. После ремонта и тщательной проверки самолеты вновь вводили в строй. Проверяли отремонтированные самолеты сами хозяева – боевые летчики.
В числе ожидавших ремонта своих самолетов были два старших лейтенанта, два Героя Советского Союза, два неразлучных друга – Виталий и Валерий. Оба неплохо играли на аккордеоне, который привезли с собой. А как они пели! Иногда дуэтом, иногда каждый в отдельности. Офицеры, которые так же, как и они дожидались своих самолетов, по вечерам подолгу заслушивались проникновенным пением, часто подпевая исполнителям.
Жили офицеры в большой, просторной казарме. Я там был довольно частым гостем. По званию я был рядовым, но по должности числился заместителем начальника дома культуры, его художественным руководителем. А потому я был зачислен на питание в офицерскую столовую. Кроме всего прочего, я пел и играл на аккордеоне. Неудивительно, что у меня были хорошие контакты с ребятами-офицерами. По моей просьбе неразлучные Виталий и Валерий выступили с самостоятельным концертом в доме культуры.
Наступил день, когда самолет Валерия вышел из ремонта. Его необходимо было испытать в полете. Я был в казарме, когда командир эскадрильи полка отдал приказ об испытании самолета.
- Вылет через час! - приказал командир.
- Слушаюсь! - сказал Валерий - Мне только необходимо взять кое-что в каптерке.
Каптерка, в которой хранилось белье, вещи и прочее имущество, была заперта.
- Где старшина? - спросил Валерий.
- Уехал по делам на целый день, - услышал он ответ.
Как-то мгновенно летчик сник и обратился к командиру:
- Комэска, в каптерке лежит одна вещь, без которой в полет я отправиться не могу.
- Товарищ старший лейтенант, я приказываю немедленно приступить к выполнению испытаний самолета!
Оглядев присутствовавших каким-то отрешенным взглядом и попрощавшись со своим другом Виталием, Валерий вышел из казармы.
Летчики очень верят в приметы, они суеверны. С собою в полет они берут разные безделушки, которые призваны выполнять важную роль талисмана. Не знаю, то ли отсутствие талисмана, то ли психологическое состояние Валерия, то ли еще что-нибудь… но из испытательного полета он не вернулся. Самолет взмыл вверх и тут же камнем вниз – разбился. Не стало замечательного парня…
Похоронили старшего лейтенанта на территории полка со всеми надлежащими почестями.
Через пару дней самолет Виталия был отремонтирован и также готов к испытанию. Полет был назначен на следующий день. А накануне вечером меня позвали в офицерскую казарму. В казарме я застал такую картину: в центре стоял большой стол. На нем – два раскрытых чемодана и футляр с аккордеоном. Вокруг стола стояли и сидели офицеры. Виталий оглядел всех присутствующих и сказал:
- Теперь все в сборе, я могу начинать. Ребята, мне вчера приснился сон: Валера зовет меня к себе. Поэтому перед полетом я хочу раздать свои и Валеркины вещи. А после – выпьем (он достал бутылку коньяка) за упокой наших душ и разойдемся.
Никакие уговоры, никакие отговоры на Виталия не действовали. Он был непреклонен.
- Тебе – часы, тебе – портсигар, тебе – сапоги, - говорил Виталий, раздавая вещи. - А тебе, Кимушка, футляр с аккордеоном. Ты его заслужил, уж очень ты любишь музыку! Помни о нас – не забывай!
Наутро Виталий полетел испытывать свой самолет и… разбился.
В Рогани, что под Харьковом, на краю аэродрома стоят два небольших обелиска: «Тут похоронены Герои Советского Союза Валерий и Виталий (фамилий я не помню)». Никогда этих ребят не забуду. А аккордеон я перед демобилизацией оставил Дому культуры, чтобы память о его хозяевах сохранилась в том месте, где они на нем играли…
Мне вспоминается еще один эпизод, который связан со службой в Рогани.
Наш небольшой оркестр часто выступал не только в нашем клубе, но и в других клубах Харьковского военного округа. Выступали мы также в клубах ближайших поселков. Деньги за концерты мы не брали, но от самогоночки и закуски не отказывались.
Помню, давали мы концерт в одном из сел. Директором клуба там был симпатичный парень-морячок. Из-под его рубашки виднелась тельняшка. После концерта парень пригласил нас к себе домой – отужинать, чем Бог послал. На столе стояли самогонка и непривычные для нашего солдатского рациона угощения. После застолья хозяин обратился ко мне:
- Спой что-нибудь на морскую тему!
Я взял в руки аккордеон и запел:
О чем ты тоскуешь, товарищ моряк?
Гармонь твоя стонет и плачет…
Я продолжал петь:
Ее повели на позор и на стыд,
Связали ей белые руки…
И тут произошло невероятное: парень упал на пол в истерике, катаясь из стороны в сторону.
- Эта песня о моей невесте, - рыдал он.
Да, великий композитор-песенник В. Соловьев-Седой своей удивительной задушевной музыкой мог проникать в душу каждого человека, многих десятков, сотен, тысяч и даже миллионов людей…
Заканчивая эту главу, я вспомнил удивительную историю, связанную с другой песней. Эту историю рассказал мне народный артист СССР Юрий Богатиков.
Группа украинских артистов, участником которой был и Богатиков, приехала на гастроли в Канаду. В зале, где состоялся концерт, был аншлаг. Один номер сменял другой под горячие аплодисменты публики. Конферансье объявил на украинском языке:
- Композитор Платон Майборода, «Рушник». Народний артист Радянського Союзу Дмитро Гнатюк…
На сцене появился высокий, стройный красивый мужчина. Его пение сопровождал ансамбль скрипачей.
Рідна мати моя,
Ти ночей недоспала...
Гнатюк пел эту лирическую, задушевную песню мягким, бархатным голосом, тонко владея нюансами мелодии. И вот он дошел до слов:
I на тім рушникові
Оживе все знайоме до болю:
I дитинство, й розлука,
I вірна любов.
Публика, не стесняясь, рыдала. Рыдала, как говорят на Украине, «в голос». Гнатюк закончил песню. В зале воцарилась тишина, а затем, под овацию, народ не просил, а требовал повторения этой песни. И Гнатюк снова ее запел… В зале стоял стон, на сцене скрипачи вместе с Гнатюком плакали, за кулисами артисты, ждавшие своего выступления, тоже плакали. Концерт дальше продолжаться не мог…
Наутро в номере гостиницы, где остановился Гнатюк, появилась группа мужчин, одетых в рубашки с украинскими узорами.
- Нас, украинцев, в Канаде очень много. Мы давно покинули нашу Родину. Но Ваша прекрасная песня возбудила в нас непередаваемое чувство ностальгии. Мы очень просим Вас поехать с нами в студию звукозаписи. Назовите цену! Мы тут же Вам заплатим.
- Спасибо за приглашение. Денег мне не надо. Для меня – большая честь записать эту песню для вас, моих земляков.
Гнатюк выполнил просьбу канадских украинцев. Песня была записана…
Спустя несколько месяцев я, находясь в одесском порту, видел, как с теплохода «Армения» по трапу спускались на украинскую землю сотни канадских украинцев, вернувшихся на Родину.
Вот что сделала скромная лирическая песня. Воистину искусство имеет огромную силу…

[Продолжение следует]