Юра напряженно думал, к чему бы это прицепиться. Ему очень хотелось поддержать свое реноме.
А. и Б. Стругацкие. «Стажеры»

Недавно вспомнилась мне одна ошибка, которую я совершил еще в Одессе, помогая сыну Аркадию готовить задание к уроку английского (он занимался с учительницей дома и немало преуспел: сейчас говорит на языке страны почти бегло). Нужно было перевести на английский фразу «Ежедневно мы получаем вечернюю газету». На вопрос сына: как будет по-английски «получаем» я ответил: «наверное, become» (дело в том, что я, в отличие от английского, неплохо знал немецкий, подрабатывал, к тому же, переводчиком и редактором переводов технических текстов на немецком языке и знал, что по-немецки слово «получать» звучит как «bekommen»). На уроке выяснилось, что я подвел Аркашу: из его перевода получалось, что ежедневно мы… становимся вечерней газетой!
Сознавая, что моя «консультация» сбила с толку сына, я все же попытался оправдаться. Я заявил, что не я первый перепутал значение слов в немецком и английском. Первым из известных мне деятелей был юноша Лермонтов, который, несмотря на свое прямое родство с великим шотландским бардом Лермонтом, английский знал неважно. Прочитав эпиграф к поэме Байрона «Абидосская невеста» (кстати, заимствованный Байроном из стихотворения Роберта Бернса) «Had we never loved so kindly», Лермонтов принял слово kindly за некое производное немецкого слова Kind (дитя) и перевел kindly, как «по-детски» (в действительности – это значит «нежно»). В результате получилось такое четверостишие, озаглавленное приведенной выше английской фразой:

Если бы мы не дети были,
Если б слепо не любили,
Не встречались, не прощались,
Мы с страданьем бы не знались.

Затем я потащил себе на помощь французского поэта и драматурга Эдмона Ростана. В его знаменитой драме «Сирано де Бержерак» живущая уже десять лет в монастыре Роксана еженедельно принимает Сирано. Она говорит:

Мой старый добрый друг! Ценю я дружбу эту.
Он заменяет мне газету...
……………………………………………..
Часы пробьют – с последним их ударом
Стучит тяжелая уж на террасе трость.
Я даже не смотрю – я знаю, кто мой гость.
Его газетою я назвала недаром:
Садится он сюда, немножко в стороне,
Над вышивкой моей пошутит неизбежно,
И новости потом рассказывает мне.
Так час проходит безмятежно.
(Перевод Т.Л. Щепкиной-Куперник)

Так вот: почему Сирано мог быть вечерней газетой, а мы не можем ею стать?
Домашние меня энергично подавили: нечего прятаться за великого поэта и литературный персонаж. И они, конечно, были правы. Тем более, что я, как переводчик технических текстов, был приучен строго следить за точным соответствием перевода и оригинала, особенно в частностях и технических деталях. Не зря во всяких бюро и центрах перевода избегали привлекать к работе лиц, хорошо знающих язык, но не являющихся специалистами в данной области техники. Ибо эти лингвисты могли перевести слово, обозначающее собачку (в храповом механизме), как «щенок». Не знаю, не анекдот ли это, но в одном описании причины загорания пассажирского вагона в переводе с немецкого лингвист вместо фразы «Оголенный корродированный провод проходил по крыше вагона», не погрешив против правильности перевода каждого слова, написал: «Голый рыжий проводник бежал по крыше вагона»…
В результате работы в Одесском, а затем в Московском центрах научно-технического перевода я приучился тщательно прочитывать каждое слово собственного и редактируемого текстов и стал, так сказать, занудой и педантом. До сих пор, читая русскоязычные газеты, нахожу в них столько…
В Москве мой сын Аркадий учился в консерватории и одновременно стал работать в музыкальном училище им. Гнесиных (которое он до этого закончил) – вначале аккомпаниатором, а потом – музыкальным руководителем отделения музтеатров. Еще до окончания им консерватории как-то к нему явился студент режиссерского отделения ГИТИСа Гриша Гурвич и попросил написать музыку к отдельным номерам спектакля «Преступление и наказание» на текст Михаила Зощенко. Текст же зонгов и дуэтов был сочинен им, Гурвичем. Получился очень удачный спектакль (он даже потом был переведен на молдавский и шел в Кишиневе, в театре «Лучаферул»). Вслед за этим руководство отделения музтеатров училища поручило Аркадию написать музыку к курсовому спектаклю студентов (в консерватории Аркаша был студентом теоретико-композиторского отделения, а учили их достаточно крепко). Руководитель курса О.И. Кудряшов выбрал для постановки пьесу Эжена Лабиша «Мизантроп» (не путать с одноименной пьесой Мольера!) и попросил написать стихотворный текст песен и зонгов своего студента режиссерского факультета ГИТИСа – того же Григория Гурвича, уже знакомого Аркаше. Гурвич сочинил тексты вступления и всех песен, дуэтов и других музыкальных номеров «Мизантропа». Вот сочиненный им вступительный хор:

Если тонкий вкус, изящество и стиль
Вас встречают в каждом эпизоде, –
Значит, перед вами – настоящий водевиль,
Водевиль, который снова в моде.

Смех злодея и Ундины
В нем сплетутся воедино
Ослепительней бриллианта в сто каратов,
И куплеты, и репризы,
И проделки антрепризы,
И уловки сладострастных меценатов.

Как изящен здесь каждый туалет,
Элегантны позы и манеры…
- Господа мужчины, здесь такой кордебалет!
- Ах, медам, какие кавалеры!

Здесь, легки как вуалетки, хитроумные субретки
Сеть плетут интриг обманов и романов,
Шаловливы и прекрасны и пленительно опасны
Для обманутых мужей и бонвиванов.

Вот зашел в тупик, казалось бы, сюжет,
Вот Он с Ней навеки расстается, – НО!
В жизни только так бывает, что исхода нет, –
В водевиле он всегда найдется.

Ненапрасные надежды, посрамленные невежды, –
Все в один покажет вечер настоящий водевиль.
Как на свете все изведав, объяснил нам Грибоедов:
Водевиль – есть вещь, а прочее – все гиль!

В общем, шикарный получился спектакль. Как и многие другие, стихотворный текст к которым писал Гурвич.
В 1985 году по окончании ГИТИСа Гриша Гурвич поставил в качестве своего дипломного спектакля «Дневник обыкновенной девушки» в филиале театра им. Маяковского. Это была инсценировка опубликованного в «Новом мире» реального дневника Нины Костериной, старшеклассницы одной из московских школ, с деталями времяпрепровождения учащихся во время учебы и каникул. Дружба, первая любовь, почти традиционное исчезновение отца в направлении Дальнего Востока, война, учеба на курсах радистов для последующей заброски в тыл врага в ближнем Подмосковье… Гриша орнаментовал пьесу песнями 30-х годов (Аркаше пришлось их разыскивать и аранжировать) и даже попытался в пьесе разобраться в причинах того полуразрушенного состояния, в котором страна встретила нападение врага. Но А.А. Гончаров, надзиравший за постановкой в качестве педагога ГИТИСа и главного режиссера театра, эту линию решительно выкорчевал. За этот счет были введены юмористические сценки каникулярных развлечений старшеклассников. Помню, хорошо была представлена так называемая «зримая песня», когда один из юношей пел романс «Луч луны упал на ваш портрет…», а другой – синхронно с ним – изображал буквально каждое слово, произносимое певцом (приведенной фразе соответствовали четыре образа). В спектакле были и сцена ревности (Нина и ее подруга Лена Гиршман влюбились в одного и того же одноклассника), сцена прощания с отцом и т.п. Кроме лирических песен тридцатых, по настоянию А.А. Гончарова было втиснуто несколько патриотических песен. Военные сцены отсутствовали (их не было и в дневнике, оставшемся дома, когда Нина отправилась в тыл врага), но были показаны возвращение отца, так сказать, с Дальнего Востока и его рассказ о судьбе и гибели Нины, о которой он узнал впоследствии…
Как члены семьи одного из создателей спектакля, мы побывали на представлениях пьесы неоднократно. И вот на одном спектакле произошло событие, врезавшееся в мою память.
Перед началом второго действия перед занавесом появился Григорий Гурвич и заявил: «В жизни бывают удивительные совпадения. Вы только что видели и еще увидите сцены Нины и Лены и услышите их диалоги. А пока… Елена Иосифовна, покажитесь, пожалуйста, нашей публике!» И в третьем ряду под гром аплодисментов поднялась Лена Гиршман, постаревшая на сорок с лишним лет.
Должен сказать, что спектакли пользовались немалым успехом.
Уже дипломированный режиссер, Григорий Ефимович ставил в Москве отдельные спектакли и организовал театр миниатюр «Летучая мышь» (так сказать, возобновил деятельность давно канувшего в Лету театра Никиты Балиева). Время от времени он продолжал писать тексты для песен и зонгов. Так, по просьбе Зиновия Высоковского (помните «пана Зюзю»?) он написал стихотворение о выходцах с Юга, переселившихся в Москву (а Аркадий написал на эти слова музыку), и песня была неоднократно исполнена Высоковским. В дальнейшем, посещая наших друзей-одесситов, работавших в Москве, я пел эту песню на их юбилеях:

Особою сплоченностью рядов
И страстью к неоправданному риску
Известны средь московских остряков
Ребята из приморских городков,
Ребята из приморских городов,
Утратившие южную прописку.
Мы узнаем друг друга за версту,
Не задавая лишние вопросы.
Так встречам в экзотическом порту
Безумно рады земляки-матросы.
Тому, кто родился на берегу,
Известен зов открытого пространства.
И в этом тайна их и постоянство
Их жизни на ходу и на бегу.
Нам с этим делом крупно повезло:
Война – причина первого круиза.
Одни у нас судьба и ремесло,
Привычные, как старое весло,
И верные, как точная реприза.
Гуляя встарь вдоль наших берегов,
Мы камешки бросали скуки ради,
Чтоб сосчитать количество кругов,
Которые пойдут по водной глади…
Знакомая, старинная игра –
Она мне по ночам зачем-то снится.
Наверное, круги считать пора,
Наверно, камни собирать пора,
А впрочем, нет! Не будем торопиться!

Во время одного из посещений нас Григорием Ефимовичем я вспомнил свою роль дотошного зануды и, одобрительно отозвавшись о стихотворении в целом, не замедлил прицепиться к одной фразе.
- Григорий Ефимович, - сказал я, - а почему Ваш лирический герой бросает камешки в воду, чтобы сосчитать количество кругов? Ведь в морской воде это невозможно, да и водную гладь на Черном море вряд ли увидишь… И в Каспийском, наверное, тоже (Г.Е. вырос в Баку). Мы ведь бросали камни в воду, чтобы они летели, отталкиваясь рикошетом от поверхности воды…
- Да, ведь эти рикошеты назывались блинами! - воскликнул Г.Е. - Как же это я? Подумать только – даже Жванецкий одобрил песню и ничего не заметил! Это я шел от Козьмы Пруткова…
Текст песни автор не изменил, и пан Зюзя продолжал исполнять ее с «кругами по воде».
В дальнейшем Г.Е. Гурвич организовал телепередачу «Старая квартира», в которой делился со зрителями сведениями о памятных местах Москвы, рассказывал о зданиях, имеющих историческую ценность, увязывая все с историей русской литературы, музыки, изобразительного искусства и т.д.
Уже после нашего отъезда из Союза Григорий Ефимович тяжело заболел. Его пытались лечить в Израиле, но – увы – ничего не помогло. Он скончался в 1999 году.
Другим близким знакомым Аркаши и всей нашей семьи был знаменитый Юлий Черсанович Ким. Дело в том, что все тот же неугомонный О. Кудряшов решил поставить в ГМУ им. Гнесиных спектакль по песням и стихам Юлия Кима. Аркаша аранжировал многие песни, написанные в разное время композиторами Вл. Дашкевичем и Ген. Гладковым на стихи Кима и Ю. Михайлова (это был псевдоним Кима, который ему буквально навязали цензоры, поскольку спецслужбы очень невзлюбили Юлика – может быть потому, что он был сыном неизвестно за что уничтоженного советского журналиста – корейца Ким Чер Сана или потому, что он был женат на дочери известного диссидента Петра Якира). Все прекрасно знали, что «как Ким он был, так Ким он и остался» и относились к «Ю.Михайлову» как к неизбежной в Союзе маске. Пришлось Аркаше написать и оригинальную музыку к отдельным стихам Кима.
Мы неоднократно бывали на авторских концертах Ю.Ч., а он не раз посещал нас дома (нужно еще сказать, что его жена приходилась моей жене кем-то вроде троюродной племянницы). В какой-то момент я включил свою занудность.
- Юлий Черсаныч, - сказал я, - в вашей песне пирата есть слова:
К далеким океанам спешит мой черный бриг:
Кейптаун, Марсель, Торонто…
Сто пять меридианов проткнул его бушприт –
И все без капремонта!
…………………………………………………
Английской королевы за мной гонялся флот,
Сидел я и в остроге, и в яме.
Меня среди Женевы ждал личный эшафот,
Но вот я здесь, я с вами!
Как пиратский корабль мог попасть в Торонто? Этот город лежит внутри материка на озере Онтарио, а река Св. Лаврентия, соединяющая озеро с океаном, стала судоходной лишь в двадцатом веке. И еще – почему личный эшафот для пирата соорудили в центре Швейцарии, которая никаких претензий к пиратам не имела: ведь у нее не было ни собственного флота, ни моряков? И вообще, насколько я знаю, пиратов не казнили на эшафотах, а вешали на рее…
- В Торонто корабль зашел в поисках рифмы к слову «капремонта», - ответил Юлик, - а Женева была выбрана для эшафота, поскольку этот город рифмовался с королевой.
- Ясно, - заявил я, - но в этом случае вы попали в одну компанию с Шекспиром. Дело в том, что великий Вильям был не в ладах с географией. У него в «Двух веронцах» герои отплывают на кораблях прямо из города (Верона стоит примерно в двухстах километрах от моря), а в «Буре» Просперо покидает Милан на корабле…
Мне удалось еще раз сравнить Юлика Кима с Шекспиром. В театре им. Станиславского готовилась премьера пьесы Кима «Ной и его сыновья», для которой Ким написал прозаический текст, стихи и музыку. Это была драма, посвященная судьбе некоего Генерального секретаря Союза Наций, сыновья которого погибают в антивоенной борьбе. Главную роль Ноя должен был играть известный актер Сергей Шакуров. Но буквально за три-четыре дня до премьеры он попал в больницу с тяжелым приступом радикулита, из-за которого не мог и шагу ступить по сцене. Администрация театра решила не отменять премьеру, а предложила выступить вместо Шакурова самому автору (благо он хорошо знает «текст слов», обладает слухом и певческим голосом и умеет держаться на сцене – очень часто выступает перед публикой).
И вот мы побывали на премьере спектакля, где в главной роли выступил Юлий Ким, автор пьесы. После спектакля многие поздравляли Юлика с удачным выступлением и с хорошей пьесой, а я заявил: «Ю.Ч., вы встали в один ряд с Шекспиром, Мольером, Южиным и Маяковским. Почему? Да только эти авторы известны мне как актеры, игравшие в собственных пьесах!» Вот такой комплимент.
Этот фрагмент воспоминаний закончу ссылкой на еще одного автора, ошибка которого стала чуть ли не хрестоматийной и утешает всех, кто неудачно строит фразы и подвергается за это критике редактора или корректора. Речь идет об Антоне Павловиче Чехове. В его замечательной повести «Степь» главный герой – подросток Егорушка – вспоминает бабушку такими словами: «До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…». Когда кто-то из знакомых обратил внимание автора на эту фразу, Чехов вначале не поверил, заглянул в изданный текст, а затем сказал: «Пусть так и остается…» Так он отшил очередного зануду. Я полагаю, что Чехов имел в виду активность и подвижность бабушки до последних дней, но выразил это не лучшим образом.
Желаю всем нам быть живыми именно в этом смысле до самой смерти.