В Москве стояла необычно погожая для этого времени весна середины апреля 1945 года. В воздухе витало ощущение неизбежной близкой Победы в самой кровавой войне человечества. Солнечные лучи мощным потоком струились в продолговатые окна полуподвала на площади Пушкина, за кинотеатром, напротив здания газеты «Известия». В этом полуподвале располагался Центральный Государственный институт красоты «Дэ-Бью-Тэ».
За свою, к тому времени еще сравнительно молодую жизнь, моя мама Софья Григорьевна Черная-Оснос поменяла немало профессий. Часто по необходимости, а частично по своему всегда ищущему, любознательному, склонному к фантазированию складу недюжинного ума. Еще в гимназическую пору она умудрилась втайне от ортодоксальных родителей поступить и в год революции окончить Харьковскую театральную студию Синельникова по драматическому классу Вронского. И играла главные роли в драмтеатре, получившем почему-то псевдореволюционное название «Чайник». Видя во всех актрисах потенциальных «гулящих», ейная матушка, сиречь моя бабушка, пресекла ее служение высокому искусству.
Двадцатый год прошлого столетия застал Соню Черную (в замужестве – Оснос) студенткой третьего курса Харьковского мединститута. Но в тот период, третий оказался ее последним курсом аж до 1936 года. Необходимо было дать возможность учиться ее мужу, отшагавшему в большевиках всю Гражданскую войну и ставшему студентом того же мединститута.
Соня росла не в роскоши, но и к бедной ее семью причислить было никак нельзя. В доме все «черные» работы выполняли служанки. Но Соня никогда не была белоручкой и потому стоически мыла и натирала чужие полы, торговала мороженым, ездила на гастроли в окрестные Харькову городки в составе «синеблузников», своих соучеников еще по гимназии (И. Дунаевским и всеми тремя братьями Покрасс) и по театральному училищу (с будущим Народным артистом СССР Борисом Петкером, мастером художественного слова Эммануилом Каминкой и Борисом Гординым, обладавшим недюжинным актерским даром, но ставшим в дальнейшем Главным санитарным врачом Украины).
Когда после разрухи в стране стали появляться нормальные рабочие места, Соня начала работать медицинской сестрой. В том числе, в крымском санатории «Марат» для больных открытыми формами туберкулеза. Соня Черная была необычайно красива, обаятельна и жизнерадостна, хотя и болела тяжелым пороком сердца. Как известно, больные туберкулезом обладают повышенной сексуальной активностью, и как-то один из них, когда Соня, наклонившись к его кровати, делала укол, схватил ее и начал целовать в губы. После этого случая ее муж, к тому времени создавший и возглавивший санаторно-курортный трест «Южберегкрым», немедленно забрал ее из «Марата», и она стала работать в санатории ЦК ВКП(б) «Харакс» (ныне санаторий «Золотой пляж»).
Вернувшись в Одессу, из которой и был направлен в крымскую командировку ее муж, Соня поступила на третий курс так называемого Производственного мединститута, который она окрестила «Вузом по переработке домашних хозяек во врачей». В 1938 году Соня блестяще его закончила, став ассистентом кафедры педиатрии Одесского мединститута под руководством профессора Леви. Вскоре она защитила кандидатскую диссертацию, почти к началу Великой Отечественной войны.
Кстати, в то время я мало встречал людей, которые бы тогда так безоговорочно, как мама, верили в нашу Победу. В самое тяжелое время, когда кушать было почти нечего, она стирала в глубокой тарелке, сшивала между собой широкие бинты нитками, добытыми из них же, и продавала их на рынке города Фрунзе киргизам на «тахрихем» и неизменно заявляла: «Вы не знаете сибиряков, они поднимутся в рост, размахнутся ручищами, и где только фрицы окажутся!»
Уже в Москве, куда был переведен мой отец, ее муж, доцент Михаил Оснос, Соня «заболела» новой идеей: решила испытать себя в роли врача-косметолога. На эту мысль натолкнула ее случайная встреча в парикмахерской с давней, с гимназических времен, лучшей подругой, а, к тому времени, Народной артисткой СССР Д.В. Зеркаловой. Зеркалова необычайно обрадовалась встрече, а Соня замкнулась, сникла и наотрез отрицала знакомство с той, с которой все время учебы и в гимназии, и в драмстудии просидела за одной партой. Дело в том, что былая «прима» Сонечка была плохо одета, без малейших признаков косметики и в довольно подавленном настроении в тот пасмурный московский день. А Зеркалова, ранее всегда бывшая на вторых ролях, ныне была в зените славы, облачена в прекрасную натуральную шубку, с продуманной косметикой и модной прической. К тому же была принята мастером-парикмахером вне всякой очереди, как постоянная клиентка в этом престижном салоне, расположенном в Савеловском переулке…
Соня обошла всех старых косметологов-пенсионеров. У кого выпросила, а у кого купила их методики и рецепты, уникальные приемы работы. Засела за учебные руководства и, когда почувствовала, что может, устроилась на работу в Московский институт красоты, где практически оказалась почти единственным (все ушли на фронт, а ее не брали из-за порока сердца) сотрудником с высшим медицинским образованием да еще и с научной степенью.
Очень скоро к ней перешла наиболее значимая клиентура: артисты, наркомовские жены, деятели прилавка и т. п. Соня, ловко манипулируя руками, показывала на себе, как косметика и массаж влияют на кожу лица, предотвращая появление морщинок. Благо было что показать, хотя на самом деле все было у нее от природы. Никогда в жизни не прибегала она для себя ни к первому, ни ко второму.
Коллеги, естественно, не приходили в восторг от успехов Сони, но и до подвохов не опускались, т. к. она умела с людьми дружить.
И вот однажды, в тот самый солнечный день, с которого начался наш рассказ, в дверях Института красоты появился уже не молодой, коренастый, крепко сбитый мужчина в распахнутой на груди рубашке и, раскачиваясь морской походкой, направился в рабочий зал. Наткнувшись на стойку администратора и сообщив суть дела, приведшего его в этот полуподвал, он проследовал к рабочему месту Сони. Вежливо поздоровавшись, смущаясь, он сообщил ей, что недавно назначен Главным атеистом страны, но имеет нечто несовместимое с его новой номенклатурной должностью. И продемонстрировал это «нечто», еще больше распахнув рубаху.
На его широкой груди Соня узрела татуировку необычайно тонкой работы, буквально произведение искусства: цветное распятие Иисуса Христа, прочно занимавшее почти всю грудь.
- В чем же заключается Ваша проблема? Что конкретно Вы хотите?
- К сожалению «это» нужно удалить, - с печалью в голосе произнес он.
Соня поинтересовалась, где и когда было сотворено это художественное чудо.
Главный атеист поведал, что в русско-японскую войну он служил юнгой на броненосце. По пути к Японии русская эскадра ремонтировалась и пополняла топливо, воду и провиант в Сингапуре. Именно там пожилой китаец сделал ему эту татуировку, которой, признался атеист, он вообще-то очень дорожит. А то, что это произведение именно китайца, выдают раскосые глаза Иисуса.
-Хотя, - уточнил атеист - я ведь сибиряк и потому очень редко встречал евреев. Может, у них вообще глаза такие. Ведь у корейцев, нанайцев и якутов, которых я видел много, глаза раскосые, да и у монголов тоже.
Соня внимательно на него посмотрела, максимально округлив свои, и без того огромные глаза, дав ему возможность их разглядеть, как бы предъявляя себя в качестве наглядного пособия к затронутой теме. Но разъяснять ничего не стала.
- Так в чем, собственно, проблема, приведшая Вас к нам? - спросила Соня.
- Дело в том, что я общаюсь с большим количеством людей и разъясняю им методы атеистической пропаганды, а они с нескрываемой ехидцей взирают на мою грудь, где красуется это распятие Христа. Так что мне нужно с ним расставаться.
- Это совершенно не обязательно - молвила Соня. - Наденьте на рубашку галстук – и проблема решена.
- Что Вы, я пробовал. Для меня тугой ворот и галстук, как удавка. Более часа выдержать не могу.
- Но «снять» Вашу татуировку мы, к сожалению, не сможем.
- А я слышал, - возразил бывший балтиец, - вы многим помогали в аналогичных случаях.
- В том-то и дело, что не в таких. Речь там шла о малых участках кожи, занятой татуировкой. А у Вас очень большая площадь. Образуется обширный ожог с последующими обезображивающими кожными рубцами. И это в лучшем случае, т.к. может быть и много хуже. Пока методами выведения таких татуировок современная медицина не располагает.
- Милая доктор, я не уйду, пока Вы мне не поможете. Я почему-то верю, что Вы меня все-таки выручите.
- Кстати, - спросила Соня, - а Вы сами верующий?
- Я крещеный и православный, других ведь в царский флот не брали.
Затем, оглядевшись и перейдя почти на шепот, добавил:
- Когда в середине мая 1905 года, точно число уже не помню, у острова Цусима японцы потопили наш броненосец, и из всей команды спасся я один, тогда и поверил в Б-га!
- Скажите, пожалуйста, ведь это очень дорогая татуировка. Как Вы, юнга, смогли расплатиться с мастером-китайцем?
- Тогда русские деньги были в цене. Лошадь можно было купить за 5-7 рублей. Но у меня и таких денег не было. Да я и не платил за эту работу.
- То есть как? Что, он сотворил такую красоту за ваши красивые глаза?
- Дело в том, что я служил артиллерийским наблюдателем-сигнальщиком. Ведь у нас, сибирских охотников, зрение особо острое. Мы бьем пушного зверя, особенно соболя, в глаз. Чтобы не портить шкурку. Вот за меня и заплатил старший артиллерийский начальник корабля. И я даже не знаю, сколько именно. Мне кажется, он не только ценил меня, как сигнальщика, но и любил, как сына. А его сын погиб под Мукденом в самом начале японской войны…
- Так Вы хотите расстаться с этой картиной?
- А что же мне делать? Подскажите, доктор. Я почему-то верю в Вас.
Доктор Черная-Оснос глубоко задумалась, оценивая создавшуюся ситуацию, лихорадочно ища приемлемое решение. И вдруг ее осенило:
- Давайте сделаем так. Ведь Вам очень не хочется расставаться с этим распятием. Я понимаю, Вы с ним свыклись, даже как бы сроднились. Да и выводить его крайне опасно. Поэтому советую Вам оставить все, как есть, и поверх распятия «пустить» ленту от бескозырки с надписью: «Религия – опиум для народа!» И это явится наглядным пособием атеистической пропаганды.
- Ой, доктор, Вы большая умница! - вскричал невольно Главный атеист, - ведь это же самый лучший выход!
А затем внезапно сник.
- Да, но где же я сделаю наколку? В Сингапур до новой русско-японской я не попаду, а садиться в тюрьму ради наколки как-то тоже несподручно.
- А это проще простого. Мои, в основном молодые пациенты, выводившие по разным причинам татуировки малых размеров, рассказывали, когда я их спрашивала, где делали, что накалывают на московском Сущевском рынке. Думаю, кто именно накалывает, Вы найдете без труда. Прошу только прийти и поведать мне результат нашей с Вами затеи.
Главный атеист горячо поблагодарил Соню. Обещал всяческую доступную в его должности помощь. И обязательно явиться с результатом.
Но больше они никогда не виделись, ибо Соня с семьей вскоре переехала в Одессу, куда ее муж и мой отец Михаил Львович Оснос был откомандирован на должность первого послевоенного директора (тогда ректоров еще не было) Одесского Государственного мединститута и, одновременно, директора-главврача одесского санатория ЦК КПСС им. Чкалова (б. Чубаря), созданного именно им еще в 30-е годы. Но волею случая они оказались в Черновцах, а затем и во Львове, где в январе 1958 года неунывающая и жизнерадостная, по-прежнему обворожительная Софья Григорьевна Черная-Оснос погибла на, казалось бы, совершено безопасном тротуаре под колесами грузовика.