Зарубежная командировка

Разработка машины для литья чугунных канализационных труб сопровождалась многими забавными историями. В 1968-м году Васю Лохманюка, ведущего технолога, и меня, ведущего конструктора, направили в загранкомандировку в Югославию для ознакомления с аналогичной шведской машиной, установленной на литейном заводе в городе Вршац.
Поездка в Югославию осталась в памяти спаянной с двумя знаменательными для меня встречами. По правилам того времени копия «выездного дела» направлялась для одобрения в Управление руководящих кадров министерства, к которому относилось посылающее предприятие. Все понимали – бессмысленная формальность. По сути, само же министерство и посылает, как же оно не одобрит!
Лохманюк получил одобрение автоматически, а со мной случилось непредвиденное: вызвали в Москву для беседы. Меня принял сам начальник Управления. Он сразу взял корову за вымя: «Вот вы написали в автобиографии, что ваш отец, И.А. Прокатов, работал зам. главного редактора сначала газеты «Угольная промышленность», а потом – «За индустриализацию». Это неправильно, было как раз наоборот». Я изумился: «Вы-то откуда знаете?» «А как же мне не знать», - улыбнулся начальник, - «я работал помощником Исаака Абрамовича, и нас вместе перевели из одной газеты в другую». Он объяснил, что вызвал меня из-за желания познакомиться с сыном его довоенного друга и, отечески укоряя за то, что я ношу фамилию матери, спросил: «Почему вы беспартийный? Ваш отец ушел на войну и погиб на фронте коммунистом. После возвращения из Югославии зайдите ко мне, я вам дам рекомендацию».
Я не стремился в партию и за рекомендацией не зашел, но это был единственный случай в моей жизни, когда я встретил человека вне нашей семьи, знавшего моего отца.
В Белграде я познакомился и подружился с семьей старого учителя – черногорца Кнежевича. «Нас вместе с русскими – 250 с половиной миллионов», - говорил он с гордостью, умозрительно присоединяя маленький пятисоттысячный черногорский народ к великому русскому. Его сын Георгий с женой и дочь Елена ездили в Одессу, гостили в моей семье, мы ездили к ним в гости. Распались государства, в которых мы жили, потерпела крах воспитавшая нас идеология, но и сейчас, почти сорок лет спустя, старые и больные, мы регулярно переписываемся и перезваниваемся с Еленой Кнежевич. Как жаль, что повидаться уже не придется…
Но вернемся к нашей командировке.
В те времена шведская машина была передовым достижением техники. Вообще-то предполагалось, что мы поедем в Швецию, но шведская сторона потребовала взамен принять у нас двух своих специалистов для ознакомления с литьем валков прокатных станов – обмен опытом, так сказать. Валки делали на заводе Министерства Черной Металлургии, мы были в Министерстве Станкостроения, и конечно же, наши министерства не смогли договориться. Так мы оказались в Югославии в составе делегации из пяти человек, в которой кроме нас с Васей были директор Липецкого трубного завода и главные технологи Нижнетагильского и Сукремльского литейных заводов. Мы были первой советской группой в Югославии после многих лет плохих взаимоотношений с ней, и наша поездка была обставлена с большой помпой: инструктажи в ЦК КПСС и Комитете по Науке и Технике, отдельный вагон при передвижении по зарубежной территории, отсутствие таможенного досмотра на советской стороне (таможенник заходил к нам в вагон и желал счастливого пути).
В ЦК КПСС нас предупредили, что гостеприимные сербы (наша география в Югославии, в то время федеративном государстве, состоявшем из семи республик, ограничивалась пределами Сербии) будут делать нам подарки, и рекомендовали запастись сувенирами для ответной любезности. Простой и практичный парень Вася купил десять пол-литровых бутылок водки «Столичная» и тащился с ними от Москвы до Белграда. Я, более изобретательный и утонченный, «достал» два десятка пятидесятиграммовых бутылочек той же «Столичной» (наша фантазия не шла дальше сочетания родной столицы с ее любимейшим напитком).
Первое, что мы увидели в киоске на перроне Белградского вокзала, – водку «Столичная» в стандартных бутылках. Вася поскучнел. Югославия ударила по мозгам сразу же по прибытии. Пришлось нам самим выпить Васину водку, закусывая прихваченной Васей еще из Одессы, добытой с неимоверными трудностями колбасой «Московская», которая успела покрыться плесенью. К счастью, Вася знал, как удалять плесень с помощью сливочного масла. По вечерам вся советская группа собиралась у нас в номере, «Столичная» с «Московской» как нельзя лучше дополняли друг друга. А мои бутылочки пришлись очень даже кстати – их с удовольствием брали в качестве русского сувенира все, от горничных в гостинице до руководителей заводов, на которых мы побывали.
Югославия ошарашила нас, советских, приученных к спартанской жизни, к нехваткам, недостаткам и охоте за дефицитом, завалами товаров в больших магазинах и крохотных лавчонках. Куда ни повернись – везде всего полно, только покупателей мало. Поражающая противоположность привычной нам картине: огромные очереди и «не занимайте, всем не хватит».
Через несколько дней, когда мы насытились повсеместным зрелищем неправдоподобного изобилия, стало как-то скучновато и грустновато. А тут еще сербы со своей ракией – сливовым самогоном… Популярность ракии казалась нам феноменальной. И у нас любили самогон, но не возводили его в предмет личной и общенациональной гордости, как в Сербии. Пьяного называли «ударенный сливовым деревом». Где бы мы ни были – все хвастали ракией своего собственного производства. Однажды об этом зашла речь у директора литейного завода в городе Вршац, и мы рассказали хозяину кабинета о выдающихся достоинствах ракии, которые нам демонстрировал главный инженер моторного завода: он налил ее в блюдечко, поднес зажженную спичку, ракия вспыхнула и горела голубым пламенем. Директор взволновался: «У него ракия? У меня ракия!» Достал из шкафа бутылку, отлил из нее в стакан, плеснул жидкость вдоль пятиметрового стола заседаний, покрытого пластиком, щелкнул зажигалкой, поднес огонек к мокрой дорожке на столе, и – пф! – голубой язычок мгновенно пробежал до противоположного конца стола. «Вот это ракия!», - сказал директор, победоносно глядя на нас.
Югославский Комитет по Науке и Технике приставил к нам для помощи и содействия молодого красавца, разбитного Срболюба Милоевича. Главной его задачей была организация нашего передвижения по республике. Но и в других обстоятельствах Србо был весьма полезен. На четвертый день пребывания я сурово простыл. Вечером, за ужином в ресторане, Србо сказал: «Сейчас я тебя вылечу сербским чаем». Подозвал официанта, что-то буркнул ему, тот что-то буркнул в ответ, ушел и вскоре вернулся со стаканчиком дымящейся светло-коричневой жидкости. По виду – чай. «Пей!», - приказал Србо. Я поднес стаканчик ко рту и содрогнулся от духа нагретой ракии. «Пей!», - настаивал Србо. Я выпил, превозмогая естественный обратный позыв. Ночью пропотел так обильно, как в сухом жару сауны, а утром был здоров и свеж и зауважал ракию.
Когда мы возвращались из Югославии домой, таможенник попросил показать ему новые динары, которые только-только ввели в обращение в Югославии, если они у нас остались, он их еще не видел. Вася был сама любезность: «Пожалуйста!» Вытащил бумажник, раскрыл, вынул из него пачку советских десятирублевок, чтоб не мешали, затем югославские динары и протянул их таможеннику. Таможенник одеревенел; он смотрел мимо динар на десятирублевки – провозить советскую валюту категорически запрещалось. Потом он медленно проговорил: «Нам приказали не подвергать вас досмотру, и я не могу конфисковать эту контрабанду, но я ее видел, так что я вынужден доложить по инстанции».
Вася сник. А надо сказать, жена поручила ему привезти из Югославии пряжу, мохер, и он накупил разноцветного мохера чуть ли не полный чемодан. Чтоб приподнять его настроение, я сочинил и прочел ему стишок прямо там, свешиваясь со второй полки двухместного купе международного вагона. Еще долго после нашей командировки Вася и, в особенности, его жена с удовольствием цитировали этот незатейливый стишок.
В Белград из Эсэсэра
приехал за мохером.
Приехал и кричу: ура,
мохера есть здесь до х…а!
И т.д., и т.п.
Во время пребывания в Югославии мы жили в гостинице в Белграде, а работали в городе Вршац, в девяноста километрах, у румынской границы. Один из моих рабочих дней закончился раньше обычного. Коротая почти час до автобуса, я обошел несколько магазинчиков вокруг автобусной станции и задержался в обувном – решил купить себе теплые ботинки. В магазине пусто, я – единственный посетитель. Старательная продавщица примерила на меня полтора десятка пар обуви, прежде чем я выбрал подходящую. Вернувшись в Одессу, я понял, что иронизировать мне следовало не по поводу мохера, а по поводу ботинок – они оказались безнадежно малы, пришлось продать.
В родном коллективе нас встретили с энтузиазмом: югославы вернулись! А я мысленно добавлял: два простодушных дурачка, один – обманутый вежливостью таможенника, другой – услужливостью продавщицы.
А начальник ЦКТБ Е.Г. Николаенко получил письмо с описанием Васиного подвига и с требованием принять меры. Он нас вызвал, расспросил, высказал Васе свои мысли о его партизанских мозгах (Лохманюк партизанил полгода) и спустил это дело на тормозах.

Вам звонят из АГВ

Низкорослый, с острым взглядом черных, чуть навыкате глаз и время от времени передергивающимися плечами – таким был Доля Иосифович Ясский, начальник технологического отдела жидкой прокатки чугуна. Доля и копировщица Ольга Ивановна Бахметьева – первые сотрудники Е.Г. Николаенко по КТБ, из которого выросло ЦКТБ, впоследствии – НИИСЛ. Человек недюжинного природного ума и многосторонних талантов, прекрасный профессионал и высокий интеллектуал, он отличался мягкостью обращения с подчиненными, твердой, но не напористой настойчивостью. В.С. Серебро, разделявший с ним служебный кабинет в новом здании института, вспоминал в одной из статей о НИИСЛе, что Доля украсил стену напротив своего рабочего стола гравюрами, среди которых было изображение рычащего льва. Он объяснял: «Я не могу рычать, но понимаю, что иногда надо. Пусть это делает за меня лев».
Нас с Долей связывала общая работа над проектом труболитейной машины, любовь к Пушкину и приверженность к стихоплетству. Одно время мы даже обменивались служебными записками в стихах. Однажды в его домашнем кабинете – он жил в огромной квартире с кабинетом-библиотекой – Доля достал с полки книжечку, отдельное издание «Евгения Онегина», и подарил ее мне, предварительно надписав: «Мой Сеня самых честных правил. В знак дружбы. Доля». И добавил: «Вы помните басню Крылова «Осел и мужик»? Именно из нее Пушкин взял строку «Осел был самых честных правил» и, слегка перефразировав, начал ею свой роман в стихах. Конечно, к вам, Сеня, это относится не в крыловском, а в пушкинском смысле».
Во время совместных поездок в Липецк на Трубный завод, где налаживали и осваивали нашу машину, мы проводили свободное время вместе; он мне рассказывал о своих изысканиях, связанных с тринадцатью месяцами, проведенными А.С.Пушкиным в Одессе. Я жил в то время в коммунальной квартире. Нам установили водогазовую систему отопления, АГВ, и я возился с барахлящей автоматикой, пока она не заработала надежно. Свои телефонные звонки Ясскому я начинал словами: «Вам звонят из АГВ». У него в квартире было такое же отопление с теми же проблемами. Однажды Доля попросил меня зайти после работы и наладить непокорную автоматику. Мне открыла его жена, с которой я тогда еще не был знаком, спросила: «Вы сантехник? Муж сказал, что придут наладить АГВ». Я говорю: «Да». Прошли на кухню, я вступил в борьбу с капризной автоматикой, победил ее и собрался уходить. Хозяйка говорит: «Товарищ сантехник, вы после работы, давайте я вас покормлю. А это вам за труд» - протянула десятку и усадила за стол обедать. Я заканчивал обед, когда появился Доля, разобрался в ситуации, подтрунивая над смущенной женой, и потребовал 10 рублей обратно. Но обед – все, пропало! – я унес с собой.
Через год-полтора после смерти Ясского его вдова вышла замуж за Долиного брата, тоже маленького с глазами чуть навыкате полковника медицинской службы. Я был рад за нее – она сохранила моложавость и привлекательность – но говорить о Пушкине уже было не с кем.

Клякса

Анатолий Карлович Навотный – человек сложной судьбы. Его, чеха по происхождению, одессита по рождению, угнали на работы в Германию во время оккупации Одессы. Бежал, присоединился к французскому сопротивлению, а после высадки союзников в Нормандии вступил в американскую армию, дошел до Эльбы с запада. Перешел в советскую зону, несмотря на настоятельные советы американских друзей-сослуживцев не делать этого, был немедленно арестован и этапирован на Колыму. В середине 50-х вернулся в Одессу, поселился в квартире своей матери на втором этаже флигеля во дворе дома №19 на улице Тираспольской и поступил на работу в ЦКТБ.
Талантливый самоучка, умелец, каких мало, очень контактный и доброжелательный, он быстро стал неотъемлемой частью коллектива, мастеря макеты и действующие модели машин и автоматических линий, разработанных институтом. Его модели демонстрировались на выставках и совещаниях самого высокого уровня, утверждая престиж ЦКТБ-НИИСЛа, помогая получать фонды, штаты, заказы, способствуя росту и развитию дела. Никто не мог удержаться от одобрительных замечаний, наблюдая за работой действующей модели, где на одном конце заливался жидкий металл, а на другом выходили готовые отливки, красные, как бы не остывшие. Почти все изделия Навотного получали грамоты и медали ВДНХ.
Толя четко подбирал людей для работы в макетной лаборатории, комплектуя свой небольшой коллектив слесарями-умельцами высокой квалификации, как, например, Изя Клейн. Он отличался не только талантливыми руками, но и верой в крепкие семейные устои (его жена Люба, дочь Женя и сын Боря были за ним, как за каменной стеной), приверженностью к домашнему уюту (он перестроил свою квартиру и всю мебель в ней сделал сам по картинкам из зарубежных каталогов) и, как истинный одессит, хлебосольством, любовью к шутке и розыгрышу.
Однажды Коля Зинкевич, начальник конструкторского отдела, разложил на столе трехметровую кальку общего вида автоматической линии, последний раз просматривая ее перед тем, как дать на утверждение директору Николаенко – за полчаса до назначенного директором времени. Коля светился приятным ощущением человека, хорошо и вовремя выполнившего важную работу. Отчаянно фальшивя, он мурлыкал популярные куплеты:
Если б не было бы Бога,
не была бы синагога,
не была бы Богомать,
не было б куда послать.
Возросшие
колхозные
культурные
потребности.
Случайно Толя Навотный оказался рядом. Его круглое добродушное лицо источало волны доброжелательности. Сказал: «Это папе на утверждение? Ну-ну!» - и ушел. Тут же Зинкевича позвали к телефону, он поговорил минут 7-8 и вернулся к своей кальке. И сразу же с ужасом обнаружил опрокинутую бутылочку туши, из которой пролилась струйка, образовав сочное, лоснящееся черное пятно прямо на выписанных крупными красивыми буквами словах: «Утверждаю. Начальник ЦКТБ Е.Г. Николаенко».
Коля замер в оцепенении. Нести на утверждение было нечего – за двадцать минут новую кальку не сделаешь, ее копировали три дня, въедливую тушь вывести невозможно. Катастрофа. Колю ожидало, как минимум, лишение премии, а может быть, и в сочетании со строгим выговором. И тут опять, уже совершенно случайно, рядом оказался Навотный. Бесконечное сочувствие на озабоченном лице: «Что, тушь вылил? И как раз на папиной подписи. Не завидую я тебе, Коля. Впрочем, я могу помочь, но ты мне будешь должен». С этими словами он убрал с кальки бутылочку с приклеенной к ней кляксой, сделанной из тщательно отполированного снаружи плексигласа с подкрашенным в радикальный черный цвет основанием. Коля оторопел. Секунд 15-20 он стоял неподвижно и молча, а потом разразился высказыванием, и непредвзятый слушатель мог бы квалифицировать его речь как великолепный образчик матовой разновидности великого и могучего русского языка, на которой говорит почти весь русский народ, в отличие от глянцевой его разновидности, на которой написана почти вся русская художественная литература.
Оказалось, Навотный давно подготовил этот розыгрыш и только ждал благоприятного случая. Случай представился, и Толя его не упустил. Он же организовал телефонный звонок, достаточно продолжительный, чтобы сбегать за кляксой и пристроить ее на кальке.
Макетная лаборатория относилась к конструкторской службе. Когда готовилось празднование 60-летнего юбилея Гриши Яровинского, Анатолию Карловичу и мне поручили придумать и сделать подарок от конструкторских отделов в целом. Перебрав ряд идей, мы остановились на миниатюрной копии валков-кристаллизаторов, вращаемых от руки, и чтобы при этом из них вылетали новенькие хрустящие рубли, как листы чугуна из настоящих валков. В разработке маленького механизма разделения пачки на отдельные рубли приняли участие чуть ли не все наши конструкторские «зубры» – Теплинский, Гребенников, Краснянский и Зинкевич. Эта забавная игрушка была построена, отлажена и презентована юбиляру, вызвав полный восторг – его буквально нельзя было оторвать от рукоятки рублепрокатной машины. Его и всю семью Яровинских. Но об этом – в других воспоминаниях.
В декабре 2003 г. Люба, Толина жена, написала мне, что «Толечка еще работает раз в неделю, надышится воздухом с макетной – и ему легче».
Анатолий Карлович посещал Америку, где живет его дочь с мужем-евреем. Он пытался получить привилегии американского военнослужащего – участника Второй Мировой войны, но не удалось. Одно время он намеревался, но потом передумал, переехать на постоянное место жительства в Германию – побежденную им, но богатую страну, где общенациональное раскаяние побуждает приютить не только детей ее бывших жертв, но и ее нищих победителей.

[Продолжение следует]